Плач полностью

Великолепная лестница, ведущая к помещению королевской стражи, была еле освещена: всего два человека стояли на посту наверху, и факелы в их нишах освещали лишь пустые места на стенах, где раньше висели картины, теперь перевезенные в Хэмптон-Корт. Один из стражников наверху сказал, что нас ведут в зал Тайного совета, где я стоял и потел неделю назад.

— Он еще не готов, вы можете подождать в покоях короля. Они пустуют, поскольку короля здесь нет, — добавил охранник.

Нас провели через ряд темных комнат, пока не ввели в просторный зал. Стены здесь были голые: несомненно, всё увезли в королевские покои в Хэмптон-Корте. Там нам велели стоять и ждать, и с нами остался один стражник. Я посмотрел на стену перед собой и увидел, что всю ее, от пола до потолка, занимает великолепная стенная роспись, которую невозможно было перевезти, так как она, подобно семейному портрету Коттерстоука, была написана прямо на штукатурке. Я слышал о великой фреске Гольбейна и теперь в неровном свете свечи посмотрел на нее. Другая большая фреска, которую я раньше видел в Уайтхолле, изображала короля с его семьей, а эта представляла собой великолепное изображение династической власти. В центре был квадратный каменный монумент с латинскими надписями, которые я не мог разобрать со своего места. Прежний король, Генрих VII, стоял на пьедестале, положив худую руку на монумент, и его заостренное лисье лицо смотрело в сторону. Напротив него, скрестив руки, стояла полная женщина — несомненно, мать короля. На ступеньку ниже ее стояла королева Джейн Сеймур, и я снова подумал, как принц Эдуард похож на свою мать. А на ступеньку ниже отца стоял нынешний король, который господствовал над всей фреской, — король, каким он был, пожалуй, полдюжины лет назад: широкоплечий, дородный, но не жирный. Он стоял, положив руку на бедро и твердо расставив свои бычьи ноги, и сквозь полы его камзола выпирал преувеличенный гульфик.

Было множество репродукций этого образа Генриха VIII, висевших в бесчисленных официальных и частных помещениях, но оригинал обладал жизненностью и мощью, которую не могли воспроизвести копировщики. Жесткие, широко раскрытые, злые голубые глазки Его Величества господствовали над картиной с ее мрачным фоном. Возможно, такова и была цель этой фрески — чтобы люди, ожидающие встречи с королем, уже могли ощутить, что он наблюдает за ними и оценивает их.

Николас, разинув рот, уставился на картину и прошептал:

— Как будто смотришь на живых людей!

Потом вошел другой стражник — он что-то сказал первому. Нас грубо схватили за руки и повели через вторую, а потом через третью комнату, и в конце концов мы оказались в коридоре, который я узнал: здесь был зал Тайного совета. Мы подошли к двери, и стоящий перед нею охранник сказал:

— Без молодого. Его велено отвести куда-нибудь, пока не выяснится, нужно ли его допрашивать.

— Пошли, ты! — Стражник потянул Николаса за локоть, уводя его прочь.

— Мужайтесь, мастер Шардлейк! — успел крикнуть мне молодой человек.

Потом оставшийся охранник постучал в дверь, и знакомый резкий голос сказал:

— Введите.

Меня ввели внутрь. Стражник ушел и закрыл у меня за спиной дверь. В зале сидел лишь один человек — он занял кресло в середине стола рядом с канделябром. Этот человек посмотрел на меня суровыми, глубоко посаженными глазами на плоском лице над раздвоенной бородой. Мастер государственный секретарь Пэджет.

— Мастер Шардлейк, — устало вздохнул он и покачал головой. — Сколько хлопот вы мне доставляете, когда и без того столько других дел…

Я посмотрел на него и тихо проговорил:

— Значит, за всем этим стоите вы.

Мой голос звучал сипло и глухо, а лицо у меня еще сильнее распухло от удара локтем.

Выражение лица Уильяма Пэджета не изменилось.

— За чем за всем? — переспросил он.

Безрассудно, уже без всякой почтительности, я ответил:

— За убийством тех анабаптистов. За кражей… рукописи. За слежкой за мной в последний год, не знаю зачем. Да и мне все равно…

Я схватил губами воздух, и мой голос прервался, когда у меня перед глазами снова возникла картина, как Барака бросают в мусорную кучу.

Государственный секретарь пристально посмотрел на меня. У него был дар сидеть неподвижно, сосредоточенно, как кошка, следящая за своей жертвой.

— Убийством? — Его тон звучал предостерегающе и осуждающе. — Те люди были еретиками, а также изменниками, которые с радостью убили бы меня, или короля, или вас, если уж на то пошло, чтобы продвинуть свои извращенные идеи. Их смерть была легче, чем они заслуживали: их следовало сжечь. Впрочем, они были глупы. Когда мои шпионы среди радикалов предупредили меня о гнезде анабаптистов в Лондоне, моему человеку Кёрди не составило труда внедриться к ним. Теперь среди них оказался мой верный слуга, и вот его убили, вот это было убийство. — Пэджет хмуро сдвинул свои густые брови.

— Его убили в стычке.