Матушку твою, однако, он боготворит, и ты можешь нисколько не беспокоиться на ее счет.
Всех приводят в восхищение его энергия, сила и способность трудиться от зари до полуночи. А тем, кто выражает свое восхищение вслух, он тут же отвечает, что это пережитые им ссылка и несчастья научили его ценить жизнь.
Конечно, при малейшем упоминании имени его брата Тонио у Карло тут же на глазах выступают слезы. О, как счастлив он услышать, что ты вполне благополучен там, на юге, и тем не менее он очень озабочен известиями о твоем пении и твоих успехах в фехтовании.
«Сцена? – спрашивает он меня. – Ты считаешь, он и в самом деле мог бы пойти на сцену?» Он признавался мне, что представлял себе тебя таким, как твой старый учитель, Алессандро.
На что я заметила, что ты скорее намерен стать новым Каффарелли. Видел бы ты выражение его лица!
«В таком случае все будут его жалеть! Ты только вообрази! Представляешь, – говорит он, – что значит для него, если ему будут все время напоминать об этом бесчестье!»
«А эти дуэли! – говорит он мне. – Что ты скажешь обо всех этих дуэлях? Я ведь хочу лишь того, чтобы он был в покое и безопасности».
«Так-то оно так, – замечаю на это я. – И нигде нет большего покоя и безопасности, чем в могиле». На это он реагирует еще более эмоционально и покидает мой дом, обливаясь слезами.
Но вскоре он возвращается, изрядно отяжелевший от вина и уставший от игорных домов. И, глядя на меня затуманенным взором, обвиняет меня в назойливости и говорит: "Да, ты должна знать, я часто думаю о том, что для моего несчастного брата Тонио было бы куда лучше, если бы хирург сплоховал и нанес ему более значительное увечье и теперь он был бы уже на небесах'.
«Но почему? – изумляюсь я. – Какие ужасные вещи ты говоришь! И почему? Ведь он процветает!»
«А что, если его зарежут на какой-нибудь дурацкой дуэли? – вопрошает он. – Я не перестаю беспокоиться о нем ни днем ни ночью». И говорит, что никогда не отошлет тебе шпаги, о которых ты просил.
«Но шпаги можно купить где угодно!» – замечаю я.
«О мой брат, мой маленький братишка! – говорит он с таким чувством, что мог бы выжать слезы из публики. – Знает ли кто-нибудь, что я перенес!» И тут же отворачивается от меня, как будто не может доверить мне как особе слишком бесхитростной и неспособной к сочувствию всю меру своих разнообразных сожалений.
