Теперь он перед всеми извинялся, напрасно пытаясь пробиться к стоявшим вдали Гвидо и маэстро Кавалла.
И тут он увидел, как из толпы к нему бросился Паоло, похожий в новом костюмчике на хорошенького маленького принца. Он быстро обнял Тонио.
– Что ты тут делаешь? – спросил Тонио, одновременно отвечая на поклон старого русского, графа Шержинского.
– Маэстро сказал, что я могу прийти послушать тебя. – Паоло прильнул к нему. Он явно был так возбужден происходящим, что почти не мог говорить.
– Что ты имеешь в виду? Ты знал, что я буду петь?
– Все знали, – отвечал Паоло, тяжело дыша. – Здесь и Пьеро, и Гаэтано, и…
– Ох уж этот Гвидо! – прошептал Тонио.
Но он с трудом сдержал смех.
На этот раз он быстро удалился, захватив с собой Паоло, как только заметил, что Гвидо, маэстро Кавалла и незнакомый ему господин исчезли.
К тому времени, как он добрался до коридора, они уже зашли в какую-то гостиную. Все двери были закрыты. Ему пришлось постоять, чтобы успокоить дыхание и просто насладиться возбуждением, которое он испытывал.
Он был так счастлив, что ему оставалось лишь закрыть глаза и улыбнуться.
– Так все знали, – сказал он.
– Да, – ответил Паоло, – и ты никогда не пел лучше, никогда. Тонио, я в жизни этого не забуду.
Вдруг его личико сморщилось: казалось, он вот-вот заплачет.
Он прижался к Тонио. В свои двенадцать лет мальчик был тоненьким, как тростиночка, и невысоким, его голова оказалась у Тонио под мышкой. От него исходила такая боль, что Тонио встревожился.
– Что случилось, Паоло?
– Прости, Тонио. Но мы приехали в Неаполь вместе. А теперь ты уезжаешь. И я останусь один.
– Что ты говоришь? Уезжаю? Только потому, что…
Тут Тонио услышал голоса, доносившиеся из-за одной из закрытых дверей дальше по коридору. Он ласково обнял Паоло, потрепал его по плечу, успокаивая его. Маленький флорентиец все еще боролся со слезами.
Спор тем временем продолжался.
– Пять сотен дукатов, – говорил Гвидо.
– Позволь мне утрясти это, – попросил капельмейстер.
Тонио тихо толкнул дверь. В щелочку он увидел, что разговор идет с тем темноволосым синьором, Руджерио. Заметив Тонио, графиня поспешила к нему.
– Ступай наверх, прелестное дитя, – сказала она, выйдя в коридор и прикрыв за собой дверь.
– Но кто этот человек? – прошептал он.
– Я не хочу тебе этого говорить, пока все не устроится, – сказала она. – Пойдем.
В три часа ночи половина гостей все еще оставалась в доме.
– Милое дитя, – сказала графиня, закрыв дверь, – совершенно случайно синьор Руджерио оказался здесь. И мы все были уверены, что, стань это известно тебе, ты бы отказался спеть!
Несколько часов Тонио пришлось ждать одному в просторной комнате наверху, окно которой выходило на шумную улицу.
«Пять сотен дукатов! – думал он. – Это целое состояние. Наверняка это какие-то театральные переговоры. Но о чем?»
Его охватывали попеременно страх и чувство ужасного разочарования. И все же сам Каффарелли аплодировал ему! Нет, наверное, это была просто любезность по отношению к графине. Тонио совсем запутался. Что все это значило?
Подъезжали и отъезжали экипажи. Гости не торопились спускаться с крыльца, смеялись и обнимались. В неровном свете факелов на ступеньках церкви напротив были видны силуэты лаццарони, которым в эту прекрасную теплую ночь не было нужды искать пристанище, и они могли просто растянуться под луной.
Тонио отошел от окна и принялся вышагивать взад-вперед по комнате.
На каминной полке тикали часы. Оставалось часа три до рассвета. Он еще не раздевался; наверняка Гвидо придет к нему.
А что, если Гвидо в постели с графиней? Нет, этой ночью учитель не мог так поступить с ним. Да и графиня обещала, что придет, когда «все устроится».
«Это может оказаться сущей ерундой, – твердо сказал он себе уже в семнадцатый раз. – Этот Руджерио, наверное, директор какого-нибудь маленького театрика в Амальфи или еще где-нибудь. И они хотят свозить меня туда и устроить что-то вроде проверки… Но за пятьсот дукатов?» Он покачал головой.
Но как бы ни тревожило его происходящее, Тонио не мог не думать о светловолосой художнице. Он еще не оправился от потрясения, вызванного новостью о том, что она – вдова, и стоило ему хоть на миг отвлечься от своих мыслей, как перед его глазами снова вставала она сама в траурном платье из черной тафты и та комната, полная картин.
Никаких фиолетовых лент, фиолетовых бантов. И она теперь вдова. Это был единственный цвет, который ей шел, не считая цвета ее волос. И еще тех красок, которыми были написаны ее картины. Конечно, то были ее картины.
Как по-дурацки он вел себя – мычал что-то невразумительное да глазел на нее. А ведь много раз мечтал оказаться с ней наедине! И когда наконец это произошло, все испортил!
А может быть, вполне может быть, что из какого-нибудь уголка палаццо она слышала, как он пел.
Внезапно Тонио вспомнил ее картины. Невероятно, что это она их написала! И все же он видел художницу среди полотен. Холст перед ней был громадный, и если бы только он вспомнил, какие фигуры были изображены на нем, он мог бы сопоставить их с другими.
