Но чем больше он очаровывался художницей, тем больше это мучило его, так что он решительно протянул руку и, намеренно обжигая пальцы, погасил свечу. И встал, понимая, что надо идти. В конце концов, разве мог он заинтересовать ее? Какое значение имело то, что она обладала таким мастерством и талантом и занималась тем, что делало ее не обычной девушкой, а феей. Где-то в глубине сознания он понимал, что ее кажущаяся невинность и легкое жеманство – лишь поверхностный слой, а на самом деле натура ее гораздо более сложна, иначе разве могли бы появиться такие картины.
Но, опять-таки, какое отношение это все имело к нему? Почему он так волновался? Почему у него вспотели ладони?
Плетясь к двери, Тонио поймал себя на мысли о том, что хочет, чтобы она оставила его в покое, а потом сообразил, что это не она, а он все время таращился на нее, так что в конце концов она кивнула ему. Но почему тогда она не сказала кому-нибудь о его недостойном поведении, черт побери? Он вдруг разозлился на девушку.
И тут, подняв глаза, увидел ее.
Она сидела среди роз, и ее длинное одеяние казалось в лунном свете призрачно-белым.
Тонио затаил дыхание. Он был так поражен, что почувствовал себя чуть ли не полным идиотом. Она заметила свет в мастерской и все это время наблюдала за ним!
Кровь прилила к его лицу. А потом в полном изумлении он увидел, что она поднялась с мраморной скамьи и направилась к нему, так медленно и беззвучно, что казалось, не шла, а плыла. Ее голые ступни выделялись на фоне травы, а просторное, полупрозрачное одеяние, шевелясь на ветру, так облегало и выявляло фигуру, как если бы она была одета только светом.
Наверное, ему следовало просто кивнуть девушке и как можно скорее удалиться. Но Тонио не пошевелился, только смотрел на нее. И что-то, связанное с ее решимостью, начало внушать ему ужас.
Она подходила все ближе и ближе, и он уже мог видеть ее лицо, разглядел даже морщинку, пролегшую на лбу оттого, что девушка чуть приподняла брови, словно удивившись. А потом Тонио почувствовал ее запах: это был свежий запах летнего дождя. Он больше ни о чем не думал. И не замечал ни ее круглых щек, ни надутых губок. Скорее он охватывал взглядом ее целиком, эту фею, трепещущую под оболочкой полупрозрачной материи и укрытую распущенными золотыми волосами.
Он хотел ее так сильно, что ему казалось, будто он умирает. Все его существо жаждало ее и было одновременно и напряжено, и парализовано. Это походило на кошмарный сон, когда невозможно ни крикнуть, ни сдвинуться с места. Внезапно Тонио ужаснулся: неужели она так неосмотрительна, так неосторожна? Они стояли вдвоем в огромном пустом саду, вдалеке от погруженного в дремоту дома. Неужели столь невинная девушка могла бы позволить себе подобную встречу и с любым другим мужчиной? На него вдруг нашло страшное озлобление, и она стала казаться ему отвратительнейшим существом, а вовсе не самым прекрасным и изящным созданием, какое ему доводилось видеть.
Ему захотелось сделать ей больно, схватить ее, и смять, и показать все как есть: пусть видит, кто он на самом деле! Он весь дрожал, он слышал свое дыхание.
Но тут ее лицо стало меняться: она слегка нахмурилась, потом склонила голову, вся сжалась и резко отступила, как будто от края обрыва.
Тонио, потрясенный, смотрел, как она уходит. Отойдя подальше, девушка распрямила плечи и подняла голову. И пока она не исчезла в темноте, ее золотистые волосы сияли в ночи.
Оказавшись в комнате, он прислонился к закрытой двери. Уткнулся лбом в покрытое лаком дерево.
Мучимый стыдом, чувствуя себя совсем несчастным, То-нио не мог поверить, что дело дошло до этого. Ему казалось, что много лет они были партнерами в каком-то дивном танце и всегда существовало это пугающее и манящее обещание близости.
И вот как это произошло!
То, что она предложила ему себя, было вне сомнения, и, огорченный, униженный, он знал теперь, что он такое, и она это тоже знала. И если осталась для него на небесах хоть капля милосердия, скоро должны прийти Гвидо и графиня и сообщить ему, что он едет в Рим – туда, где больше никогда не увидит светловолосую художницу.
Он так и спал в одежде, с одеялом на плече, а проснувшись, увидел около себя Гвидо и графиню.
– Прелестное дитя, пообещай мне кое-что, – начала графиня.
А Гвидо даже не смотрел на него. Он ходил по комнате, то сжимая, то разжимая губы, словно произносил какой-то беззвучный монолог.
– Что? Что случилось? – сонно спросил Тонио.
На мгновение перед ним мелькнула светловолосая девушка и тут же исчезла. Он почувствовал, что больше не может вытерпеть это ожидание.
– Скажите мне, – попросил он. – Сейчас же!
– Да-да, милое дитя, – откликнулась графиня, как всегда ровно и вежливо, – пообещай мне, что, когда станешь очень знаменитым, ты будешь всем рассказывать, что впервые спел именно в моем доме, в Неаполе.
– Знаменитым? – Он сел на постели, а графиня примостилась с ним рядом и чмокнула в щеку.
