И Гвидо смутно припоминал элегантно одетого человека, который был чуть ли не душой общества во время нескольких светских вечеров, на которые он забредал в те дни в Венеции, когда события еще не приняли столь драматический оборот. Гвидо обратил на него внимание только потому, что он был братом «патриция-трубадура», как именовали Тонио. Крупный, очень красивый мужчина, рассказчик забавных историй, декламатор и любитель поэзии, явно исполненный желания доставить другим удовольствие, удержать их внимание и заслужить их любовь. В то время он казался лишь одним из многих хорошо воспитанных и бесконечно куртуазных венецианцев.
Но теперь одна мысль о нем леденила душу Гвидо. Ничего этого он никогда не объяснял капельмейстеру. Но со временем это оказалось совершенно излишним: Кавалла сам обо всем догадался, так же как мог догадаться любой другой.
Но оба учителя верили, что после того, как Тонио решил столь самозабвенно посвятить себя пению, время и успех смогут залечить его душевные раны. А как же его брат? Они предполагали, что Тонио был вынужден простить его, и благодарили за это Бога.
Но Карло Трески удивил их. Он не только женился на матери Тонио («Достаточно для того, чтобы воспламенить самого смиренного кастрата!» – прокомментировал эту новость маэстро, а ведь Тонио никак нельзя было назвать «смиренным кастратом»), но и за три года произвел на свет двух здоровых сыновей.
А Марианна Трески снова была беременна.
Гвидо не слишком задумывался об этом, пока не настала пора уезжать из Неаполя и маэстро не предупредил его, чтобы он не спускал с Тонио глаз.
– Я боюсь, что он выжидает подходящего случая. В нем как будто сосуществуют два близнеца. Один любит музыку больше всего на свете, а другой жаждет мести.
Гвидо ничего не ответил, но вспомнил маленький городок в Венето, избитого и растерзанного мальчика, лежавшего на забрызганной кровью грязной постели.
И, что хуже всего, он вспомнил о своей роли во всем этом кошмаре.
Глядя на капельмейстера, он почувствовал внезапную слабость и словно онемел. Образ двух близнецов в одном теле потряс его. Никогда прежде не думал он о таких вещах. Он даже не знал, как это назвать. Но ему нередко случалось видеть у своего ласкового и милого любовника лицо его темного близнеца, достаточно часто приходилось испытывать, как от него исходят ненависть, гнев и холод, которые можно почувствовать физически, как холод инея на влажных стенах какой-нибудь гостиницы на севере.
Но он знал также и другого близнеца, жившего и дышавшего в теле Тонио, – того, который так же страстно жаждал выйти на сцену театра Аржентино, как этого хочет Гвидо.
Этот близнец обладал голосом, какого нет ни у кого на свете, и способен был любить и яростно, и нежно. Именно этот человек стал для Гвидо самой жизнью.
– Не спускай с него глаз, – просил его маэстро со страхом в голосе. – И дай ему увидеть все, что предлагает мир. Пусть он получит любые удовольствия, какие пожелает. Корми только одного близнеца, а другого заставь голодать, с тем чтобы в тот час, когда между ними случится битва, один обязательно уступил другому.
Гвидо кивнул. Этот образ тоже поразил его. Но в свинцовой тишине, нависшей над комнатой, он был не в состоянии выразить хотя бы малейшее согласие с мыслями маэстро, он мог думать только о том маленьком городке и о том униженном ребенке, которого держал на руках. Он думал о том, как даже посреди всего этого кошмара он так хотел заполучить этот голос, что не мог скорбеть о попранной невинности.
А это значило, что где-то в душе Тонио жила частичка его самого, которая тоже жаждала возмездия.
Конечно, а как могло быть иначе!
Да, старый ужас снова посетил его. Но он никогда и не исчезал. Только раньше Гвидо боялся, что Тонио станет жертвой собственных душевных мук. Теперь стало понятно, что главной бедой станет стремление к мести. Собственно, это было одно и то же. Гвидо постоянно носил в себе предощущение беды, оно было подобно осознанию своей смертности и приводило его в отчаяние, заставляло замолкать и чувствовать, как мороз пробегает по коже.
Поговорить об этом с Тонио ему никогда не удавалось. Действительно, в те страшные дни, когда приходили письма с Венето, именно тот, второй близнец читал и уничтожал их, а потом погружался в оцепенение, словно надышавшись ядовитых паров, исходивших от присланной бумаги.
Но существовал и другой – лучезарный и полный энергии – Тонио, который говорил с ним о предстоящей опере, о театре, о том, что нужно взять с собой из Неаполя, а что оставить. Он спрашивал, сколько зрителей вмещает театр Аржентино.
– Я понимаю, что это значит для тебя, – сказал он однажды Гвидо. – Нет-нет, я говорю не о себе и не о тебе как моем учителе. Я говорю о Гвидо-композиторе. Я понимаю, что это значит.
– Тогда не говори об этом, – улыбнулся Гвидо. – А то замучишь нас обоих.
Они переговаривались нежно, взволнованно и то и дело смеялись, упаковывая ноты, книги и огромное количество разных вещей, стразов и кружев, что представлял собой гардероб Тонио.
«Корми одного близнеца», – говорил ему маэстро.
