Да, он будет делать это, потому что это единственное, что он может сделать, единственное, что делал до сих пор. Он в состоянии только учить, направлять, любить и превозносить этого несравненно талантливого и прекрасного певца, своего возлюбленного, Тонио, мечтающего теперь о таком же успехе, о котором он, Гвидо, грезил много лет назад, собираясь дебютировать в Риме.
Но почему-то всю дорогу до Рима Гвидо мучили воспоминания и о другой былой трагедии – о том, как он сам потерял голос. Он нисколько не был склонен копаться в прошлом, во всяком случае не больше, чем в сложных символах, однако в редкие мгновения эта старая боль так захватывала его, что он понимал: эти воспоминания ничуть не смягчились со временем.
А может быть, когда все было уже сказано и сделано, эти мысли нахлынули на него из-за того, что он не мог думать о расставании с маэстро Кавалла и школой, в которой жил с шестилетнего возраста.
То есть его сознание вытащило откуда-то из глубин эту старую муку, чтобы защитить его от тяжести расставания. Но он не очень-то верил в это. И сам не знал почему.
Боль утраты по-прежнему терзала его, усугубленная словами маэстро относительно Тонио: «Дай ему увидеть все, что предлагает мир. Пусть он получит любые удовольствия, какие пожелает».
Так что же, в конце концов, испытывал Гвидо? Мучительное ощущение того, что он теряет что-то исключительно драгоценное и что у него отбирают нечто, сопоставимое с его голосом? Нет! Сейчас Тонио ни за что не покинет его, чтобы совершить свое жуткое паломничество в Венецию, если даже он и в самом деле собирается его предпринять.
И все же ощущение оставалось. Дурное предчувствие. Наводящее ужас.
Даже теперь, сидя в тишине своей комнаты во дворце кардинала, Гвидо осознавал, что предчувствие беды не покидает его. И оно обострялось воспоминанием о том, как вспыхивало лицо кардинала Кальвино всякий раз, когда он бросал взгляд на Тонио. Какая невинность! Наверняка его преосвященство действительно был абсолютно святым, каким все считали его, иначе бы скрыл свои чувства и никогда не пошутил бы так глупо.
Поприветствовав музыкантов, кардинал покинул дворец.
Гвидо смотрел, как необычайная процессия выезжает за ворота. Пять карет с облаченными в ливреи кучерами и лакеями составляли свиту кардинала. И уже в пяти шагах от дома кардинал кинул в толпу первую горсть золотых монет.
Вошел Тонио. Они с Паоло уже успели посетить портного, который должен был одеть его, словно престолонаследника. Он купил себе великолепную шпагу, с десяток книг и скрипку, поскольку это был любимый инструмент Паоло, а Гвидо настаивал, чтобы – на всякий случай – он владел в совершенстве хоть каким-нибудь инструментом…
Мысли о потере; тоска. Почему Гвидо так беспокоился об этом? «На всякий случай!» Нет, никакая трагедия не подстерегает Паоло! Ничто не подстерегает ни одного из них.
И все же у Гвидо было тяжело на сердце. В этой просторной комнате он чувствовал себя совсем разбитым. Святые в золоченой раме нисколько не успокаивали его.
Тонио раздевался у двери.
Гвидо смотрел, как он стягивает мягкую белую рубашку и скидывает бриджи, а старый Нино, лакей, отправленный с ними графиней, собирает и уносит эти вещи.
Тонио стоял спиной к Гвидо, словно наслаждаясь прохладным воздухом, омывающим его тело. Потом надел зеленый шелковый халат, подвязав его свободно на талии. Когда же, обернувшись, он медленно поднял глаза, то Гвидо подумал, что в чувственной внешности его есть нечто восточное: в мягких волнах волос, в том, как мягкая ткань, ниспадая с угловатых плеч, струится вдоль высокого и стройного тела…
– Почему ты такой мрачный? – спросил Тонио так тихо, что Гвидо поначалу не расслышал. Смыслу слов пришлось преодолевать пространство погруженной в полумрак комнаты.
– Никакой я не мрачный, – ответил наконец Гвидо.
Но он понимал, что несколькими словами ему не отделаться. Тонио сел так близко, что смог дотянуться сложенными пальцами до руки учителя. И снова Гвидо поймал себя на том, что несколько отстраненно наблюдает за Тонио, как и мгновение назад, словно они не вели разговор.
Несколько лет назад он предсказывал, что Тонио будет столь же грациозным, как Доменико, и оказался прав. Но грация Тонио превосходила его ожидания. Юноша усмирял свои длинные конечности естественными для него плавными движениями; его низкий голос обладал глубиной и силой и был потому прелюдией к певческой мощи, когда она обнаруживала себя.
Черты его лица, кажется, слегка укрупнились и разошлись в стороны, а вот глаза сохранили ту же загадочность. Глядя на Тонио даже сейчас, Гвидо был немного растерян. «Магия ножа, – устало подумал он. – Причина этой исключительной соблазнительности в том, что нож освобождает, а не отрезает. Ему не стоит ни знать об этом, ни пытаться это использовать. Это просто в нем есть. А в сочетании с его прежними венецианскими манерами это может свести с ума любого».
– Гвидо, – доносился голос Тонио словно откуда-то издалека. – С Паоло все будет хорошо! Я знаю! Я сам буду давать ему уроки.
