О том, что боли уже не существовало — государыня не ведала; душой ее фрейлины овладела пустота, пропитанная едва зарождающейся ненавистью. Еще не тем черным чувством, что озлобляло сердце, превращая его в тлеющую головешку, источающую смрад, но мертвенно-холодным бесстрастным ощущением, отсекающим всяческие эмоции и потопляющем в бессилии.
Жертва была напрасной.
Если говорить начистоту, конечно, она стала еще одной причиной к поимке Остроженского, да только сама поимка не состоялась: старый князь как сквозь землю провалился. В день, когда его посыльный встретился с Катериной на Невском, он, явно о чем-то заподозрив, покинул особняк. Из того, что, путаясь в словах, сообщил мажордом, удалось понять, что Борис Петрович поймал кучера, оставившего его у пекарни, а дальше след и потерялся. Он не вернулся ни к вечеру, ни к утру следующего дня. О нем ничего не услышали и спустя неделю. Катерина даже попыталась было нанести визит баронессе Аракчеевой, однако та, оказавшая ей радушный прием, выглядела абсолютно не осведомленной о внезапном исчезновении старого князя. Взяв с Варвары Львовны уведомить «не находящую себе места племянницу» (что и говорить, за прошедшие недели Катерина в себе раскрыла впечатляющий актерский талант), княжна в растерянности села в карету, не понимая, куда ей двигаться дальше: кучеру пришлось, про себя недобрым словом поминая барышню, окликнуть ее несколько раз, чтобы привести в чувства и выяснить, куда держать путь. Мерный перестук копыт должен был успокаивать (если бы еще колеса не подпрыгивали на выбоинах), но состояние Катерины не поддавалось никаким воздействиям извне: напряженная и запутавшаяся, она перебирала в уме всех возможных знакомых дядюшки, но те либо уже отбыли в мир иной, либо находились вне столицы. Впрочем, всю следующую неделю она посвятила визитам к тем, кто предположительно имел еще имущество в Петербурге, однако перед ней либо разводили руками мажордомы, которым было «не велено пущать» гостей в отсутствие хозяев, либо с непроницаемыми лицами новые владельцы особняков и квартир скупо поясняли, что «боле князь Закревский здесь не проживает».
На протяжении всего пребывания в Семеновском, куда она отбыла всвязи с трауром по погибшему жениху, Катерина не могла избавиться от мыслей об излишней осведомленности и изворотливости Остроженского и собственном бессилии. Как бы ей того ни хотелось, принять свою неспособность хоть как-то противостоять его планам и положить уже конец сумасшедшим авантюрам, оказалось слишком сложно. А еще — страшно. Теперь, когда Борис Петрович потерял главный рычажок — ее саму, и идея ее союза с цесаревичем для него стала невыполнимой, он мог задумать нечто более безумное. И в первую очередь это ударит по императорской семье, которую она уже не в силах защитить. С самого дня смерти Дмитрия ей снились кошмары, но после того, как ей пришлось совершить покушение на Великую княжну, они стали еще красочнее и разнообразнее: порой она со стороны наблюдала за тем, как она же сама стреляет в Наследника Престола, а рядом с ним ждут своей очереди остальные члены царской фамилии. И в своих же глазах она видит какое-то жестокое наслаждение, не принадлежащее ей — она точно знает, что именно эта эмоция разгорается во взгляде Остроженского. Но его здесь нет. Или же это он, в ее обличии, вершит свою богомерзкую расправу? Ведь не может же она, стоя в тени колонны, находиться одновременно и в центре Александровского зала, поигрывая тяжелым дуэльным пистолетом будто бы серебряной ложечкой.
Порой ей удавалось побороть спазм в горле и закричать — в надежде, что ее услышат, и это отвлечет Остроженского в ее обличии, даст шанс хотя бы кому-то на спасение. Срывая горло, задыхаясь, она просыпалась и боролась с тошнотой, порожденной страхом и колотящимся где-то в груди сердцем. Сердцем, что в короткие сроки познало слишком много боли и увидело несовершенство этого мира. Она была словно выращенный в оранжерее цветок, внезапно вынесенный на обдуваемую всеми ветрами поляну: изредка ее пригревало солнце, но никто уже не проявлял о ней заботы, никто не укрывал от дождей и не давал прохлады в засушливые дни.
Эллен, чья спальня являлась смежной, нередко приходила посреди ночи и порой до самого утра, словно маленькую, гладила подругу по голове, что-то тихо напевала, силясь успокоить, но никогда не расспрашивала. Она слишком хорошо знала, что Катерина не откроется ей, пока не будет готова, и бессмысленно забрасывать ее вопросами: станет лишь хуже. И за это понимание Катерина была ей бесконечно благодарна — молчаливо сжимая край пухового одеяла и стараясь усмирить дурноту. В свою очередь она знала, что Эллен не уйдет, пока не убедится в том, что подруга заснула, и потому силилась принять как можно более умиротворенный вид. Она бы с радостью не подавала никого знака о преследующих ее кошмарах, однако плач и крики не поддавались молитвам и увещеваниям самой себе.
