К концу второй недели пребывания Катерины в Семеновском ей пришло высочайшее разрешение остаться здесь до самых сороковин, но выглядело это завуалированным приказом не возвращаться ко Двору до той поры, пока Император не решит вопрос ее невиновности. Катерина даже в мыслях не осуждала его — Александр Николаевич был еще довольно милостив, не бросив ее в Петропавловку сразу же после того допроса, а всего лишь «позволив» в тот же день отбыть к скорбящим Шуваловым, дабы поддержать их в этом горе да и самой пережить траур вдали от дворцовой суеты. Государыне отъезд фрейлины был подан именно в таком свете, и та, конечно же, не выказала протеста: к чужой беде она была чутка и понимающа. Бесспорно, и сейчас она не могла бы найти причин не согласиться с решением царственного супруга дозволить княжне пробыть в Семеновском чуть дольше. Вот только сама Катерина, не знающая, с какой стороны ждать удара Бориса Петровича, боялась за государыню и всю императорскую фамилию, и потому рвалась обратно в столицу, словно бы одно ее присутствие во Дворце стало надежной защитой.
И где-то там, в самой глубине сознания, утратившего всяческую ясность, искорками вспыхивала тоска по синим глазам и улыбке, полной несказанных слов. Но этой грусти сейчас не было в ней места. А чувствам — лучше бы никогда его и не иметь.
Минули сороковины, а из Петербурга не было никаких вестей. Когда пришла весна, Катерина поняла, что, несмотря на письма к государыне, вряд ли ее вернут обратно: как бы приказа покинуть Россию не привезли, а о фрейлинской должности уже стоило забыть. Не после ее деяний, пусть и во благо короны. Впрочем, если даже будет на то монаршая воля, она уедет вслед за родными — теперь и вправду ничто не держит, разве что могилы папеньки и жениха здесь остаются, и вряд ли она к ним вновь наведаться сможет. Елизавета Христофоровна, за прошедший месяц, казалось, постаревшая на добрый десяток лет, ни словом, ни жестом не выразила неудовольствия присутствием несостоявшейся невестки, однако Катерина не желала пренебрегать гостеприимством скорбящей графини и понемногу готовилась к отъезду. Покинуть приютивший ее дом она намеревалась после Благовещенья, в последний раз отстояв службу в местной церкви; вещи уже были собраны, и даже с кучером удалось условиться так, чтобы он не доложил хозяевам — хотелось избежать просьб остаться. А в том, что так и будет, сомнений не имелось.
Однако утром, за день перед святым праздником, прибыл гонец из столицы, и не ожидавшая того Катерина отчаянно вчитывалась в аккуратные строки на желтоватой бумаге, забыв об остывающем чае и прикованных к ней взглядах: Эллен прервала игру на клавикордах, Елизавета Христофоровна, разбирающая корреспонденцию, тоже заметила перемены в лице княжны и отвлеклась, чтобы осведомиться о причинах. Вид побледневшей Катерины, из глаз которой покатились слезы — впервые за эти несколько недель, ведь она даже на похоронах не плакала — испугал графиню. Она уже было намеревалась окликнуть кого из слуг, дабы послать за доктором: очень уж опасалась, что гостья сейчас в обморок упадет; однако Катерина вдруг обернулась — в потухших глазах, зелень которых сменилась неясным мутным цветом, мелькнуло что-то живое.
— Ее Величество просит меня вернуться ко Двору.
Она даже не проговорила — прошелестела. Но этого было достаточно, чтобы ее услышали все, находящиеся в гостиной. Эллен, ахнув, выпорхнула из-за инструмента и кинулась к подруге на шею, обнимая так, что, похоже, доктора стоило бы пригласить. Елизавета Христофоровна только тепло улыбнулась, тут же заводя разговор о том, что надобно проверить платья и, наверное, стоит взять что-то у Эллен — не в траурном же туалете ехать, а все наряды самой Катерины большей частью были розданы слугам, потому как сама княжна не могла на них смотреть — слишком многое они в себе хранили. Оставив все эти хлопоты на деятельную графиню, вмиг нашедшую отдушину среди однообразных дней, Катерина, под предлогом прогулки, покинула усадьбу, держа путь на кладбище — радостная новость напомнила о том, что завтра ей уже не навестить могилу жениха.
Приглушенно-лавандовое платье, не изукрашенное излишне, чтобы не дать забыть о том, что траур еще не завершен, но все же светлое и чистое, под стать святому празднику, было взято из гардероба младшей графини Шуваловой и вручено Катерине с настоянием надеть завтра, поскольку в дорогу выбирались более практичные расцветки и ткани, а вечером, по приезду, ей вряд ли выпадет предстать перед Императрицей. Пообещавшись исполнить все в точности, княжна дождалась, пока слуга погрузит ее вещи; Эллен, вышедшая проводить подругу, что-то щебетала о предстоящем браковенчании, что было решено провести после Великой Пасхи, но Катерина едва ли ее слушала — отстраненно кивая, она лишь краем сознания поняла, что Эллен не поедет с ней и до самого дня свадьбы будет находиться в Семеновском, однако венчаться, милостью государыни, непременно станет в Петербурге.
