Повисшая между ними тишина зыбким коконом окутала обе фигуры, даря короткий миг единения душ. Они стояли рядом, на расстоянии пары шагов, способные едва протянуть руки и докоснуться холодными пальцами. Но не шевелились, лишь сохраняя почти осязаемую связь взглядов. И в этом было что-то интимное. Вечное.
— Вы помните, что задолжали мне желание? В тот день, когда мы с Вами устроили скачки наперегонки. Позвольте его использовать? Я надеюсь однажды снова увидеть Вашу улыбку, Катрин.
Уголок губ дернулся, но так и не сумел сложиться ни в одну эмоцию. На бесстрастном осунувшемся лице с печатью усталости едва проскользнуло что-то, напоминающее отчаянную благодарность. В столь живых зеленых глазах не было ничего.
Юбки шелохнулись, сминаясь, когда ноги подогнулись в реверансе. А чуть позже цесаревич наблюдал, как худенькая фигурка, старающаяся сохранить привычную осанку и горделивую посадку головы, удаляется вверх по фрейлинской лестнице. Так некстати вспомнился октябрь, и так некстати что-то в груди защемило.
Хотелось верить, что жертва была не напрасной.
Простите меня, Катрин.
Конец первой части
Комментарий к Глава девятнадцатая. Полоса крови под рассветом
___
*Софья действительно была дочерью М.Н.Голицына от второго брака, однако умерла в пятилетнем возрасте. Безусловно, никакой сплетни о ней и Великих князьях не существовало, но и без этого подобных слухов во все времена ходило немало.
*Франц Винтерхальтер, немецкий живописец, признанный модным придворным художником; его кисти принадлежит один из самых известных портретов Марии Александровны, датированный 1857 годом.
___
Автор тихо выдохнул и взял себе отпуск на месяц, потому что вторая часть побольше размерами будет. Но Автор готов подискутировать на тему первой, да.
========== Часть II. Зеленоглазая душа. Глава первая. О чем молчат твои глаза ==========
Как осужденный, права я лишен
Тебя при всех открыто узнавать,
И ты принять не можешь мой поклон,
Чтоб не легла на честь твою печать.
У.Шекспир, сонет №36
Российская Империя, Санкт-Петербург, год 1864, март, 25.
Принявшая православие в первый год пребывания в России, Мария Александровна обратилась к новой для нее вере сразу же с открытой душой, и потому каждый христианский праздник для нее был не пустым торжеством, что надлежало соблюсти, а истинной причиной для сердечной радости. В такие дни, начинающиеся с литургии в дворцовой церкви, она старалась посетить как можно больше заведений, находящихся в ее ведомстве и не попадающих под него, и если самой государыне это даровало покой и ясность в мыслях, то фрейлинам, сопровождающим ее, это казалось скорее утомительным занятием. Не желая принуждать кого-либо из них, верующая в то, что все благие деяния должны совершаться сердечным порывом, Мария Александровна в такие дни снимала обязанности с дежурных фрейлин, позволяя сопровождать ее лишь тем, кто искренне настроен провести день подле нее. На сей раз, в Благовещение, надлежало нанести визит в Смольный, а также Воспитательный дом и детскую больницу Святой Магдалины. Составить компанию государыне вызвались Сашенька Жуковская, Ольга Смирнова и Катерина Голицына, возвернувшаяся ко Двору днем ранее.
Она намеревалась было приступить к своим обязанностям значительно раньше — еще в конце февраля, когда минули сороковины, завершившие поминовение Дмитрия. Было немыслимо даже подумать о возвращении к светской жизни, когда душа носила траур по жениху, однако и оставлять надолго Императрицу Катерина не желала: и без того злоупотребила ее милостью, задержавшись в Семеновском. Однако ее скорому возвращению воспрепятствовала сама государыня, настоявшая на том, чтобы фрейлина еще месяц провела вне столицы. Сказать по правде, Мария Александровна надеялась вызвать Катерину лишь после переезда в Царское Село, что был уже не за горами, но просьбы ее были столь горячи и проникновенны, что пришлось сдаться, и вечером того же дня княжна Голицына, в которой, казалось, угасла всяческая жизнь, появилась на пороге Малинового кабинета, глубоким реверансом изъявляя желание продолжить свою службу и выражая благодарность за эту возможность. От государыни не укрылась болезненная бледность ее фрейлины, почти прозрачная кожа, сквозь которую проступала синева вен на висках, острота локтей и косточек на запястьях, пустота глаз и неспособность губ сложиться в подобие улыбки. На выступающих ключицах лежала золоченая цепочка, и даже она, такая тонкая и воздушная, казалась излишне грубой для хрупкой, почти эфемерной девушки. Сейчас она, пожалуй, как никто другой походила на Марию Александровну, хотя даже изнуренная тяготами монаршего долга и болезнями государыня рядом с ней выглядела не в пример лучше. Ничуть не скрывая горечи в голосе, одарив свою фрейлину просфоркой, Императрица велела той сменить платье на светлое и собраться к выходу. Сколь бы ни было велико ее сострадание, но сейчас стоило показать, что траур не снимает обязательств со штатских: возможно, боль забудется, или, хотя бы сегодня приглушится.
