— Нет, Катрин. Я скорее позволю отослать Вас из России, убедившись, что туда руки князя Трубецкого не дотянутся, нежели решу сделать из Вас приманку. Как бы остро ни стояла необходимость его поимки, Вы в этом не станете принимать участия.
Этого стоило ожидать.
— Вы запрещаете мне, Николай Александрович?
И этого тоже.
Цесаревич едва заметно усмехнулся: интересно, существовала ли вообще возможность хоть как-то оградить излишне деятельную Катерину от активных шагов, учитывая, что, даже не зная о происходящем за ее спиной, она способна придумать свой собственный план? Главное, никоим образом ей не давать возможности выяснить, где находится старый князь, иначе она и жандармов сумеет перехитрить, чтобы сбежать из-под этого своеобразного «ареста».
— Если потребуется, даже распоряжусь не выпускать Вас из комнаты, — заверил ее Николай, тут же получая ответную шпильку:
— И сами примете обязанности дежурной фрейлины?
— Способ уговорить Императрицу о Вашем освобождении от обязанностей я найду, не извольте беспокоиться.
Если его вообще была необходимость искать. Вполне вероятно, что Мария Александровна до самого прояснения всех обстоятельств намеревалась не давать ей ни дежурств, ни поручений.
Невольно вспомнился позавчерашний день, и Катерина отвела взгляд, бездумно рассматривая нехитрое убранство комнатки: мраморный камин, столик, укрытый кретоном цвета разбеленой лазури, стеллаж, книги в котором были надежно укутаны плотным слоем пыли. Справа от узкого прямоугольного окна, выходящего на Александровский дворец, обосновалась картина, выполненная масляными красками — цветущий луг, кажется, похожий на один из кусочков Пейзажного парка. Хотелось зацепиться глазом и разумом за какую-нибудь деталь, но все же мысли, невольно всплывшие, отказывались исчезать.
Императрица, похоже, и вправду не верила в ее причастность к инциденту с драгоценностями: одаривая в честь праздника Светлой Пасхи, она не забыла и о Катерине, вручив той жемчужную нить и камею. Безусловно, это не осталось незамеченным остальными фрейлинами, а потому стало очередным поводом для пересудов между теми, кто полагал, что именно она совершила хищение, но по неизвестным для всех причинам оказалась оправдана. И вновь все вело к главной и набившей оскомину теме — о ее романе с Наследником Престола.
В придворном соборе на исповеди, предшествующей причастию, Катерина не знала, с чего начать свои откровения: батюшка не торопил, а сама она едва ли была способна определить, в чем ее вины больше — в том решении, что едва не поставило под угрозу жизнь Великой княжны, или же в чувствах, что она не имела прав испытывать. Особенно сейчас, пребывая в трауре по погибшему жениху, которого должна была оплакивать денно и нощно. Она скорбела по Дмитрию; в минуты, не занятые поручениями государыни, сердце ее сжималось от воспоминаний, что понемногу блекли, но ранили все так же, как и в первые дни после страшного известия. Смерть его стала еще одним ударом, но юности свойственно быстро затягивать полученные раны, сколь бы глубоки они ни были. Да и когда рядом есть те, кто всячески старается сохранить ее покой, хотя бы ради них стоит пытаться вновь вернуться к жизни.
Но даже так, ей казалось, что она совершает жестокое предательство по отношению к памяти жениха. Даже не думая о том, чтобы начать новые отношения, не смея и помыслить о каком-либо пресечении границ, она вызывала у самой себя чувство стойкого отвращения. Где ее воспитание? Где разум? Чем она лучше всех этих фавориток на одну ночь?
«Покайтесь искренне, дитя, да найдете в раскаянии и прощении освобождение от грехов».
Громкий крик разорванного в клочья сердца — тихий шепот нестройных фраз. Кто бы сказал, как молиться. Кто бы сказал, где прощение. Кто бы сказал, в чем правда.
Она — переполнена ложью.
— Катрин?
Николай обеспокоено дотронулся до узкого запястья, с которого соскользнул край широкого рукава-пагоды. Катерина вздрогнула, поворачивая голову; в глазах стояли слезы. Губы попытались сложиться в жалкую улыбку; напрасно. Рука невольно скользнула ниже, чтобы ощутить ладонью острые грани изумруда обручального кольца.
— Простите.
С целью как можно скорее пресечь нежеланные расспросы — цесаревич читал ее эмоции словно раскрытую книгу — она решительно спустила ноги на пол и попыталась принять вертикальное положение, опираясь на изголовье кушетки. С другой стороны ее поддерживал Николай, не выпускающий ее руки из своей, и явно готовый воспротивиться ее своеволию. Лодыжка еще болела и, наверняка, будет доставлять дискомфорт пару дней, но уже не так сильно, как в момент падения. Вероятно, если ступать только на носочек, даже можно идти.
— Вы сию минуту собрались искать князя Трубецкого? — замечая ее стремительные действия, цесаревич тоже немедленно поднялся с кушетки, крепче сжимая ее пальцы и готовясь при необходимости не позволить княжне упасть. Та лишь пожала плечами.
