Лживое золото трескалось и осыпалось, обнажая крепкий металл клетки, за которой на своей жерди умирал поседевший соловей. Маленькая дверца, закрывшаяся за ним однажды, так и не открылась вновь, какими бы обещаниями его ни кормили. Когда-то сладкий завораживающий голос стал старческим хрипом, гладкие перышки потускнели и местами повылезли. Крылья за ненадобностью просто забыли, каково это – раскрыться и сделать мах.
Катерина не думала о браке. Не мечтала о семье. Ее жених погиб, отдав жизнь за Царя и Отечество. Ее сердце, не сумевшее сделать выбор, подчинилось судьбе и возлегло на алтарь вместе с верой и честью, посвящая себя цесаревичу. Принять кого-то третьего оно бы уже не смогло. Фрейлинский коридор станет ее единственный пристанищем до последнего вздоха, и она будет забыта так же, как все те его обитательницы до нее.
– Как только Вы снимете траур, к Вам тотчас же начнут свататься представители самых именитых родов, – улыбнулся Николай, отвлекаясь от гипнотизирующих струй, – не думаю, что Вам удастся еще хотя бы год пробыть в звании фрейлины.
– Я не уверена в том, что готова выйти замуж, Ваше Высочество, – она покачала головой, не замечая, как от этих слов по лицу ее собеседника проскользнула тень.
– А если так, то я стану искать встреч с Вами до тех пор, пока Вы сами не пожелаете схорониться в самом дальнем уголке, – приняв как можно более угрожающий вид, оповестил ее цесаревич.
Катерина против своей воли рассмеялась, ничуть не сомневаясь в том, что так оно и будет. И эта мысль в очередной раз напомнила ей о тщетности любых надежд. Об утекающем сквозь пальцы времени. Бесстрастный ход часов оставлял в прошлом секунду за секундой, и не оставалось никакой возможности хоть немного приостановить этот процесс. Дабы не терзать себя еще сильнее, она отошла от камина, намереваясь покинуть кабинет: история с драгоценностями завершена, есть основания надеяться, что ее положение в штате будет официально восстановлено. Стоит вернуться к своим обязанностям.
– Помнится, Вы делали успехи в стрельбе, — вдруг произнес Николай, от которого не укрылись намерения Катерины. — Мы думали в четверг отправиться на охоту. Возможно, Вы бы согласились к нам присоединиться?
– Почту за честь, Ваше Высочество, — хитро улыбнувшись, она присела в быстром книксене, прежде чем выскользнуть за дверь.
***
Российская Империя, год 1864, май, 8.
Князь Трубецкой либо действительно находился довольно далеко, либо же оказался неглуп, но на протяжении нескольких дней он никоим образом не давал о себе знать, если не считать преследователя в ту ночь. Если бы Татьяна была не так хорошо с ним знакома, она бы решила, что разговор тот не был подслушан и бояться нечего, но она прекрасно понимала — угрозы старого князя отнюдь не пусты, и даже если он затаился, это ненадолго. С каждым днем напряжение возрастало, и Ягужинский все больше мрачнел. Возможно, он совершил роковую ошибку, за которую придется ответить перед государем. Однако, был ли у него выбор? В определенный момент все же пришлось бы встретиться с Татьяной и допросить ее, и князь Трубецкой узнал бы об этом – то, что за барышней следили, не вызывало сомнений.
Как иначе он должен был совершить этот ход, чтобы не заявить о своем существовании старому князю, не дать тому понять, что с него не спускают глаз? Был ли вообще шанс?
Украдкой взглянув на неоконченное письмо, лежащее перед ним, Ягужинский в раздражении стиснул зубы. Он не знал, что ответить. Старательно выведенная тактика обрывалась, как и аккуратные строки на середине листа. Не тупик, и впереди широкий простор для действий, но какой шаг не окончится вязкой трясиной – никто не может подсказать. Проскользнула было мысль проследить за Татьяной, когда та отправится на встречу с человеком князя Трубецкого, а затем понаблюдать за последним. Но старый князь не глуп: теперь он напрямую с Татьяной не станет контактировать. А больше ниточек, тянущихся к нему, в руках Александра Ефимовича не существовало.
Возможно, Татьяна сумеет что-то подсказать, но и на это особых надежд возлагать не стоило. Если бы она могла покончить со своим покровителем раньше, она бы это уже сделала.
И все же, следовало попытаться
Торопливо застегивая пуговицы мундирного полукафтана, Ягужинский еще раз окинул взглядом маленькую комнатушку, из-за осевшей в каждом углу пыли кажущуюся припорошенной пеплом и утратившей всякие краски, и стремительно вышел. Терзаемый с самого утра кончиком жесткого пера лист бумаги остался сиротливо лежать на пустом столе.
