До дома, что милостью князя Трубецкого был жалован Татьяне (безусловно, не по доброте душевной), из квартала, где поселился сам Александр Ефимович, можно было добраться и пешим шагом, но это бы отняло немало времени, которым Ягужинский не располагал. Да и к праздным прогулкам в целом он не был расположен, тем более в таком месте: сером, полупустом, столь сильно разнящимся с пышным и блистательным Петербургом. Столица не была лишена окраин, что, бесспорно, не могли сравниться с яркостью и величием Невского и Дворцовой Площади, но разруха и бедность все же куда ярче ощущалась здесь, в отдалении.
Дремлющий на козлах извозчик не сразу понял, чего изволит барин, но довольно быстро обрел ясность ума, стоило лишь в пределах видимости показаться оранжевому кредитному билету: еще б он не проснулся, если за его услуги ему причиталось от силы семьдесят копеек, а тут рубль дают. Раскланявшись перед барином так, что аж крякнул, когда прострелило поясницу, он лихо дернул поводьями. Полусонная лошадь, которую вряд ли можно было заинтересовать непригодной для нее бумажкой, лениво зацокала копытами по пыльной дороге.
Спустя четверть часа, лишенный интереса ко всему, что его окружало, Ягужинский, возможно бы и не придал значения дыму, пробивающемуся откуда-то из-за домов по левую сторону, если бы картинка не показалась ему смутно знакомой. А когда извозчик заставил лошадь повернуть в ту сторону, Александр Ефимович против воли своей вздрогнул. Он не был склонен верить в предчувствия, но что-то ему подсказало – быть беде.
И стоило показаться перед глазами низкому двухэтажному дому, к которому он и направлялся, стало ясно, что неспроста ему вдруг потребовалось увидеть Татьяну. Извозчик не успел даже обернуться к нему, когда Ягужинский всучил ему смятый кредитный билет (сам и не заметил, как скомкал в волнении) и бросился к горящему дому, вокруг которого уже начал собираться народ. Помогать никто не спешил – по всей видимости, соседских отношений у Татьяны с остальными обитателями улочки не сложилось – а вот поглазеть желающих нашлось немало.
Сильно надеясь, что барышни в особняке нет, потому как тогда пропадет последняя крепкая ниточка, ведущая к князю Трубецкому, Александр Ефимович, расталкивая зевак, пробился к входу. Огонь вовсю гулял на втором этаже, вырываясь из окон, уже лишившихся стекол, густыми плотными языками. Что происходило на первом этаже, предположить не было возможности, но наверняка и туда безжалостное пламя не замедлит добраться. Не решаясь что-либо предпринять, Ягужинский с минуту обозревал картину перед собой и краем уха прислушивался к разговорам за спиной, но ничего полезного уловить не смог: ни о местонахождении Татьяны, ни о причинах пожара. Поколебавшись еще немного, он все же сделал шаг вперед.
Его никто не укорит, если он просто уйдет – обеспечивать безопасность барышни он не был обязан, только следить за ее возможными контактами с людьми князя Трубецкого. Сам он вряд ли бы нашел в себе хоть толику вины, покинь сейчас это место. Однако потерять единственную возможность обнаружить старого князя не мог – ради этого он пожертвовал всем, что у него было. Ради этого он продолжал свое безрадостное существование. В том видел единственную свою цель.
Выбор давно был сделан.
Где-то там остались перешептывающиеся люди, провожавшие недоуменными взглядами его спину, а жар пламени, захватывающего дом шаг за шагом, становился все ближе и ощутимей. Деревянная дверь, по всей видимости, никем не запертая, поддалась с легкостью. Прихожую, из которой виднелось несколько арок и дверей, еще не опалил огонь, но это лишь вопрос времени – блики уже плясали на каменных ступенях широкой лестницы, ведущей наверх. Скоро они перекинутся на лакированное дерево перил и, довольно урча, скользнут вниз, чтобы заглатывать покрытые пылью картины, давно не чищенные ковры, сухие цветы.
Морщась от нарастающего тепла, что вызывало испарину на лбу и по спине, вызывая желание сбросить мундирный полукафтан, тем самым совершив грубую ошибку, Ягужинский стремительно взлетел по лестнице на второй этаж, откуда секундой ранее донесся грохот – судя по звуку, рухнула балка. Ему показалось, или же он и вправду услышал какой-то то ли крик, то ли хрип, но он совершенно точно не был женским. Только сказать это наверняка не было никакой возможности. Заслонив лицо рукой, он попытался хоть что-нибудь рассмотреть в первой комнате, попавшейся ему по пути.
Увы.
