Утренняя корреспонденция, в которой было обнаружено письмо доверенного лица, усугубила мрачный настрой Николая, пребывающего в тревоге за здоровье матери. Императрицу уже вторые сутки мучил сильный приступ чахотки, и как бы она ни силилась скрыть кровавые пятна на батистовых платочках, цесаревич еще в вечерний визит заметил их. Утром ситуация ничуть не выправилась, заставляя чувствительного к проблемам матери Николая переживать более обычного. Он намеревался в обед побеседовать с отцом, но после прочтения срочного послания, пришлось упросить Максимовского перенести занятие хотя бы на полчаса, ссылаясь на дело государственной важности, и молниеносно отправиться в Зубовский флигель, где располагался императорский кабинет.
Он даже не побеспокоился о возможной занятости отца – новости требовали незамедлительного поиска решения. Это было настолько необдуманно, настолько по-мальчишески, что, наверняка, an-papa бы укорил его в несдержанности, но сейчас Николай совершенно не помнил о необходимости сперва выяснить, может ли его принять Император. Возможно, жизнь в Царском Селе некоторым образом расслабляла разум, давая вдохнуть фальшивую свободу. Забыть о высоком положении и порядках.
Слуги его не остановили. Молча расступились, после того, как один из них распахнул дверь перед цесаревичем, но ровным счетом ничего не сказали. Значит, государь не имеет иных посетителей. А уж его дела подождут четверть часа.
– Ваше Величество, мне необходима Ваша помощь, – твердым голосом произнес Николай, когда тяжелая дверь кабинета захлопнулась за его спиной. Император не придал особого значения словам сына, продолжая сортировать бумаги на столе. Однако, когда тот стремительным шагом приблизился и занял резное кресло напротив, поднял голову.
– Похоже, Ваши учителя ошиблись, оценив Ваши знания этикета на «отлично», – прокомментировал он внезапное вторжение сына.
Оставив без внимания это замечание, тот вынул из-за отворота мундира распечатанное письмо, прочтенное дважды за утро. Как бы ни было отвратительно это признать, но он нуждался сейчас в совете. И именно от того человека, в чьих руках были миллионы жизней. Потому что он не знал, как защитить одну-единственную.
Император, похоже, без слов догадывался, о чем пойдет речь: помедлив, он принял из рук сына письмо – четвертое по счету с момента начала этой партии. Всего лишь четвертое. Остальные донесения цесаревич предпочитал хранить в тайне, только изредка ставя в известность отца. Сейчас, по всей видимости, всё зашло в тупик, и пришло время признать – ему еще рано говорить о самостоятельности.
– Как и ожидалось, – пробежав взглядом по аккуратным строчкам, произнес Император, – Ваша затея ни к чему не привела.
Николай стиснул зубы. Он предполагал подобный комментарий. Он был готов. Сейчас не время демонстрировать, сколь сильно каждый раз уязвляют его замечания отца.
– Однако мы получили сведения, которые играют против князя Трубецкого и могут служить основанием для полноправного заключения его в Петропавловской крепости, – возразил он, стараясь оставаться внешне спокойным.
– Цена этих сведений останется на Вашей совести, Николай. Полагаю, Вы желаете знать, стоит ли отозвать исполнителя обратно в Петербург?
В очередной раз задаваясь вопросом – что же изменилось настолько, что беседы с отцом стали просто невыносимы – цесаревич тяжело кивнул. Каких усилий ему стоило выразить согласие, вряд ли кто мог знать. Хотя Император наверняка видел это в его пылающем упрямством взгляде. Но прежде чем он смог что-либо сказать в ответ, Николай спешно добавил:
– Возможно, mademoiselle Голицыной что-то известно, или же она сумеет выведать это у своей матери – они обмениваются письмами.
– А до момента получения этой информации Вы намереваетесь продолжать уже почти проигранную партию?
– Почти, – сквозь зубы выдавил цесаревич. – Князь – тоже человек, со своими слабостями и ошибками. Он обязательно оступится где-то.
Император, уже детальнее изучающий письмо в своих руках, скользнул заинтересованным взглядом по лицу сына, прежде чем вернуться к лаконичному тексту. Не сказать чтобы он винил Николая в его решении – тот пошел против чувств, руководствуясь доводами разума, как и должен был поступить Наследник Престола. Однако успех самой авантюры был столь призрачным, что еще в момент, когда ее суть была озвучена в маленьком кабинете Зимнего дворца, Император понял – сын получит первый жестокий опыт.
И не стал этому препятствовать.
