Появившийся в дверях слуга, возвестивший о визите цесаревича, заставил Марию Александровну отложить в сторону пергамент и подняться из-за стола. Она думала закончить начатое еще до завтрака письмо к королеве Дании, своей дальней родственнице, но строки никак не складывались, и уже не первый лист был скомкан и отправлен прямиком в сердце горящего камина. Порой все эти государственные дела, пусть и сопряженные с теми, что требовала от нее роль матери, излишне утомляли, и даже научившейся за столько лет действовать против своих желаний Марии Александровне порой было крайне сложно собраться с мыслями и силами.
– Я рад, что смог увидеть Вас до отбытия, Maman, — Николай, приветственно целующий руки матери, улыбнулся; уговоры не прошли даром — Императрица согласилась отправиться на воды, не дожидаясь наступления лета. Его опасения, заключавшиеся в том, что она будет оттягивать момент до самого его отъезда из России, а потом и вовсе останется в Царском, оказались напрасны. Видимо, голос разума, подкрепленный его просьбами и рекомендациями доктора Маркуса, одержал победу.
Впрочем, возможно, свою роль сыграл и недавний разговор с отцом (Николаю безмерно хотелось верить в это), которого он просил обратить внимание на ухудшение здоровья матери и сопроводить ее в Киссенген, тем более что государственные дела сейчас не требовали непосредственного присутствия государя в России, а возникающие вопросы цесаревич был готов взять на себя. В конце концов, еще в детстве он выражал горячее желание помогать отцу, желая поскорее вырасти, особенно когда умер Николай Павлович. По всей видимости, Император внял его просьбе, поскольку несколько дней назад был отдан приказ начать сборы. Но что сильнее удивляло Николая, так это отъезд его младших братьев – Сергея и Павла – и сестры. Делал ли это отец нарочно или же просто помнил о том, с какой неохотой Мария Александровна разлучалась с детьми?
Как бы то ни было, дворец грозился опустеть, пусть и всего на несколько дней – ровно до прибытия его кузенов: детей тетушки Марии Николаевны, ныне проживающей во Флоренции, куда он надеялся нанести визит осенью.
– Твое путешествие тоже не за горами, — отозвалась Мария Александровна, предлагая сыну присесть и невольно касаясь левой рукой надетых вместе колец, оставшихся ей как память о матери – столь частый жест, выдающий её волнение.
– Я бы с бо́льшим удовольствием повторил предыдущее, нежели перенес эти бесконечные визиты Европейским Дворам, – на лице цесаревича действительно радости от предстоящего вояжа не наблюдалось, и что было тому главной причиной – оставалось лишь гадать.
– Это из-за mademoiselle Голицыной?
Удивление в глазах Николая, вызванное внезапным вопросом, не было фальшивым – это Императрица поняла сразу. И одновременно с этим вдруг осознала, что искреннего ответа не получит: не потому, что сын желает что-то утаить от нее – она и между строк умела прочесть его. Но потому, что он не был склонен говорить о своих внутренних метаниях, с самого детства четко осознав свое положение и ожидания, что него возложили.
Он всегда старался не разочаровать тех, кто верил в него – родителей, подданных. Особенно – родителей: покойного Императора, мать. Он чувствовал их любовь, видел их стремление сделать из него достойную замену отцу, возможно, даже лучшую чем он сам, и намеревался поступать и даже мыслить так, чтобы им гордились. Правда, демонстрировать упрямство ему это не мешало, и порой (что кривить душой – в детстве так довольно часто) он получал выговор не только от учителя, но и от матери, пытающейся объяснить упорно стоящему на своем маленькому Никсе, что с чужим мнением и старыми порядками тоже стоит считаться. Если он не желал учить французский, он заявлял, что остальным державам придется заговорить по-русски; если он не принимал что-то в придворном церемониале, он требовал, чтобы это изменили. И никогда не желал признать своей неправоты, порой споря до слез.
Но при этом он всегда желал соответствовать представлению матери об идеальном Наследнике Престола, потому научившись даже от нее – самой родной и близкой – скрывать мысли и чувства, недостойные его высокого статуса.
Единственным, кто мог услышать все без утайки, являлся Саша.
Брат, наверное, был той отдушиной, той частью его сердца, что оставалась живой и неподвластной всем этим требованиям долга. Во многом совершенно непохожий на него самого – непоседливый, не любящий учиться, застенчивый вне семьи, порой неуклюжий, но поразительный в своей честности деяний и суждений, с чистой душой и ясным умом – он был ему дороже всех. И единственный из всех видел в нем не Наследника Престола (хоть и признавал этот факт, и не раз говорил, что всегда будет ему помощью после коронации), а обычного человека – для остальных же Николай, каким бы любимцем ни был, являлся в первую очередь воспреемником трона.
И потому ответ, что он дал бы Саше, отличался от того, что озвучил бы остальным – даже матери – хотя, ни один из них не был ложью. Только лишь разной степенью важности.
