Однако это будет нескоро, а вот до матери сплетни явно или уже дошли, или дойдут к вечеру, а потому придется как можно скорее раскрыть ей их природу. Это не вернет Катрин ко Двору – по меньшей мере несколько месяцев она точно здесь не появится, даже если Императрица все поймет, но хотя бы пресечет измышления о срыве свадьбы с Дагмар. И, если ему посчастливится все успеть объяснить, до принцессы эти слухи не долетят.
Пальцы бессознательно перебирали маленькую жемчужную брошь, оставленную ему Катрин: похоже, ему стоило начать собирать все её украшения – сначала кулон на бархатной ленте, что был на ней в их первую встречу в Зимнем, теперь одна сережка и снятая с воротника брошь. Он бы никогда не подумал, что станет хранить подобные безделушки, пусть и стоившие немало, но, поймав себя на мысли, что он уже больше часа не выпускал драгоценности из рук, цесаревич понял, что с этой крошечной нитью, связывающей их, вряд ли когда расстанется.
Впрочем, к чему загадывать – сердце вероломно. Может статься, что одним утром он проснется и не вспомнит о той, которой принадлежали эти украшения.
Как знать – какое чувство вечно?
Мария Александровна, вернувшаяся с прогулки в компании madame Тютчевой, уже успела сменить платье и даже дождаться поданного чая, но свежий румянец, столь редкий в России, еще не угас на её бледном лице. Вошедший в покои матери Николай даже замер в дверях, наблюдая её светлую улыбку, которой ему так недоставало еще четырьмя месяцами ранее. Вновь проскользнула мысль о том, как было бы чудесно отправлять её чаще в Европу: вдали от сурового климата Северной Пальмиры, вдали от супруга, что в последние годы едва ли вызывал в ней хоть слабую искру радости, вдали от обязанностей Императрицы она становилась такой спокойной и свободной, и будто бы молодела на несколько десятков лет.
Ему вспоминалась еще совсем юная, двадцатидвухлетняя Ма – ему самому от роду было не больше трех лет: её задорный смех, что слышали лишь дети, глубокий голос, которым она пела им русские колыбельные, мягкие руки, с такой любовью треплющие детские волосы, строгий, но переполненный нежностью голос, когда она отчитывала сына, с самого детства стараясь воспитывать его без послаблений, но не скрывая своего особого отношения к нему.
Как эта полная света и тепла молодая женщина угасла? В какой момент от нее осталась лишь русская Императрица, склеп для хрупкой немецкой принцессы, воскресающей лишь здесь, в Югенгейме?
С тяжелым вздохом притворив дверь, цесаревич вышел из полумрака, и только тогда был замечен увлеченной беседой с madame Тютчевой матерью. Удивленно замолкнув, она отставила от себя чашечку, что держала в руке. Анна Федоровна, приметив эту заминку своей государыни, обернулась и, завидев цесаревича, тут же поднялась из-за столика, чтобы склониться в положенном реверансе.
– Анна Федоровна, не могли бы Вы оставить нас? – обратился к ней Николай бесстрастным голосом: madame Тютчева никогда не вызывала у него особо восторженных чувств, но все же, в отличие от большинства тех, кто находился при Дворе, он был скорее равнодушен к ней, нежели настроен враждебно.
Покорно опустившись в коротком книксене, но уже перед Императрицей, Анна Федоровна неспешно, но все же без лишней медлительности, исполнила приказ, замаскированный под просьбу.
– И к чему же эта конфиденциальность, Никса? – дождавшись, пока дверь за фрейлиной закроется, осведомилась Мария Александровна; во взгляде её не было осуждения, однако она действительно желала знать, что именно потребовало приватного разговора.
– Простите, Maman, если прервал Вашу беседу, – целуя ей руку, проговорил Николай и занял освободившееся место за столиком. – Однако у меня к Вам разговор чрезвычайной важности, не терпящий лишних ушей. Даже если это ближайшая из Ваших фрейлин.
– Умение интриговать собеседника Вы переняли у Вашего отца, – улыбнулась Мария Александровна, делая маленький глоток чая.
– Главное, чтобы больше ничего от него мне не досталось, – не удержался от мрачной остроты вполголоса цесаревич, тут же отгоняя всякое веселье и продолжая уже громче: – Полагаю, фрейлины уже разнесли горячие сплетни по замку?
Лицо матери было абсолютно спокойно, но кому как ни ему знать, сколь искусно она носит маску безмятежности, если того требует ситуация, и потому верить в её неосведомленность не следовало. Хотя бы пока она сама не подтвердит этого.
Если же судить по молчанию и пристальному взгляду, которым она с минуту изучала его, придворных барышень и впрямь стоило наградить овациями – они вновь поразили своими ораторскими умениями.
– Полагаю, Вы о Катрин? – в том же тоне ответила ему Мария Александровна, не сводя с него глаз.
Цесаревич напряженно кивнул.
– Тогда мне нет необходимости повторять их.
– Вы желали преподнести мне эту новость раньше фрейлин?
