Несмотря на шутливый тон, цесаревич догадывался, что княжна была абсолютно серьезна. Стараясь ничем не выдать своего беспокойства, он только с усмешкой показал свою полную готовность воспитать из нее лучшего стрелка царской армии, предлагая продолжить прогулку. Эллен, все еще с подозрением поглядывающая на подругу, расспрашивать ту ни о чем не стала, но уже точно знала, какие ответы потребует, стоит им только вернуться во Дворец – недомолвки и секреты младшая графиня Шувалова категорически не выносила.
Впрочем, чуть позже Эллен уже воодушевленно рассказывала о развлечении, захватившем уже и аристократов – катании на коньках: в Россию оно пришло лишь при Николае Павловиче и не шло ни в какое сравнение с тем, как развивалось в Европе. Щебечущая о Джексоне Хейнсе, столь сильно отличающемся от чопорных англичан своей манерой катать под музыку, не на скорость, а ради красивого действа, младшая графиня Шувалова, создавала какой-то живой фон: в ее слова почти никто не вслушивался, но они способствовали непринужденной беседе и ощущению легкости. Катерина, смеясь, предложила подруге сменить ее Карла-Фридриха (или как там звали прусского принца?) на столь увлекшего ее американца, а Николай, наблюдающий за барышнями, перебрасывающимися шутливыми замечаниями, внезапно и впрямь заинтересовался изначальным предметом речей Эллен. Правда, его умом завладел отнюдь не Хейнс, а мысли о доступности зимней забавы для жителей столицы. Почему бы не взять пример с Европы?
– Постой, барин, – раздался вдруг хриплый голос, и в поле зрения появилась женщина с монистами на шее и в цветном платке, повязанном вокруг головы. Несмотря на холод, меховая накидка на ее плечах была расстегнута, а длинные плотные юбки скрывали явно обнаженные ноги. Когда-то красивое лицо ее уже было испещрено морщинами, но глаза сверкали, как в юности, а движения были порывисты и быстры. То ли эти ее движения зачаровали, то ли взгляд приковал к себе, но цыганка завладела вниманием всех четверых молодых людей и вскоре ее узловатые смуглые пальцы уже проводили линии по раскрытой ладони цесаревича, заинтересованно наблюдающего за женщиной. Катерина, с детства опасавшаяся цыган, бессознательно сделала шаг ближе к Николаю, Эллен, скорее завороженная, нежели испуганная, напротив, подалась вперед. Робкий Александр держался брата, но чуть в тени.
– Давят на тебя обязательства, барин, - покачала головой цыганка, - солнце за твоими плечами вижу, теплое, яркое. Люди к тебе тянутся, люди славят тебя. Великим человеком тебе уготовано стать.
Катерина, стоящая рядом, не удержалась от улыбки - все так говорила старая женщина, все так: народ любил цесаревича, народ нуждался именно в таком правителе. Он мог продолжить начинания своего отца, вывести державу на новый уровень, и это отнюдь было не идеалистичными мыслями девичьего сердца - о том же твердили и учителя Наследника Престола, и министры, с коими ему довелось побеседовать.
– … взойдет солнце в зенит – с луной встретится. Небо потемнеет, вороны взлетят, раскаркаются. Не сиять больше солнцу над миром, не освещать людей своей благодатью.
Качнув головой, цыганка отпустила руку цесаревича, переводя взгляд на его спутников. Эллен не удостоилась и капли ее внимания, а вот таящийся Александр, не питающий доверия к предсказательницам, отчего-то вызвал на ее лице улыбку.
– Счастлив будешь, барин, – пообещала она. – Не бойся ответственности и обещания сдержи – тебе воздастся.
Великий князь не утратил настороженности после этих слов, но уже не выглядел столь скованным. Он хотел было спросить что-то, однако цыганка уже отошла от него, всматриваясь в княжну, отчаянно надеющуюся на то, что она, как и Эллен, не заинтересует гадалку. Темные глаза сощурились еще сильнее, вцепившись в женскую фигурку. Миг – и она уже проводит ладонью перед ее лицом, а Катерина не в силах даже ступить назад: кажется, словно тело ее в камень обратилось.
– Все отняли, от всего отказалась, – хриплый голос коснулся слуха, застрял где-то в груди, с дыханием перемешавшись, – зря только. Не готовь платья подвенечного – другие молитвы для тебя петь будут.
Цыганка уже ушла, а княжна все стояла, не способная шевельнуться. Внутри все сжалось, тисками легкие охватив. Ей стало страшно. Не за себя - за цесаревича. Как бы ни хотелось ей трактовать предсказание с положительной стороны, ничего, кроме траурного покрывала на нем, она не видела. Николай, похоже, тоже не нашел в тех фразах ничего о долгом и счастливом царствовании, поскольку как-то нахмурился. Обернувшись к своей спутнице, он заметил неестественную бледность ее кожи и, с тревогой, дотронулся до ее руки, сжимающей края редингота. Вздрогнув, Катерина перевела на цесаревича непонимающий взгляд.
– Катрин, Вам дурно? Неужели Вас так испугали слова полоумной старухи?
