– Посудите сами, Василий Степаныч, либералы отказали в поддержке, доверившись царю, а крестьянский бунт затих, едва начавшись. В Москве из наших никого не осталось, Герцен медлит, и вряд ли вновь станет толчком к действиям. Все те, кто следовал его идеям, эмигрировали, и недалек тот день, когда и остальные участники либо эмигрируют, либо попадут под суд, так ничего и не сделав. Чернышевскому не сегодня-завтра приговор вынесут.
– К чему Вы клоните, уважаемый?
– Нам ничего не остается, как сложить все свои полномочия и уйти в тень, — подвел итог Иван Иванович, смотря на своих собеседников так, словно бы это они были едва достигшими зрелости мужами, а не он. Старый князь, ничуть не уверовавший в серьезность прозвучавших аргументов, предположил, что Шамшин просто забеспокоился о своем сенатском месте, желая усидеть на двух стульях сразу. Но вслух ничего говорить не стал: успеется. Вместо этого он обратился к до сей поры молчавшему Ровинскому, присоединившемуся к ним несколькими минутами ранее, да так тихо, что его никто и не приметил сразу.
– Пал Аполлоныч, Вы того же мнения? Желаете, чтобы кружок распался, и все благие начинания прахом обернулись?
Ровинский был немногим старше Шамшина, но его по-детски юное лицо скорее принадлежало студенту, нежели человеку, успевшему оказаться под арестом из-за антиавстрийских агитаций, и лишь недавно восстановившему связи со своим университетом для дальнейшего изучения славянских земель, и уже добрых два года находящегося в народнической организации на правах активного ее члена. Вот только эта активность порой сменялась странной неуверенностью и стеснительностью, что забавляло Остроженского, имевшего удовольствие наблюдать за ним.
Получасом позднее, когда все же было принято решение о прекращении деятельности организации, князь Остроженский, откланявшись собравшимся уведомил их о срочных делах и покинул особняк. Надлежало решить, что делать с внезапной проблемой — роспуск «Земли и воли» в его планы совершенно не входил, даже при том, что сам Борис Петрович скорее пользовался силами этого общества, нежели разделял полностью их взгляды. Народная власть? Зачем? Во главе государства должен стоять не народ, а один человек, способный влиять на этот народ. Однако этим человеком должен быть не нынешний Император, и не кто-либо из членов царской фамилии. Романовы изжили себя, потеряли всяческую ясность ума, действуя отнюдь не во благо подданных. Если не пресечь все на корню, Россия умрет в агонии. Поэтому первым должен умереть Александр.
– Борис Петрович, — остановивший его в нескольких шагах от экипажа голос Курочкина звучал как-то осторожно и тихо, но все же довольно уверенно. Старый князь с интересом обернулся к нему, приподняв кустистые брови.
– Чем обязан, Василий Степаныч?
Курочкин покосился на извозчика, который, кажется, даже появления барина еще не заприметил, продолжая дремать, но все же подошел ближе к Остроженскому и еще сильнее понизил голос.
– Даже из тени можно руководить. Неужели эти три года были напрасны?
На лице старого князя расплылась хитрая ухмылка. Поправив цилиндр, он запахнул плотнее полы пальто и сделал приглашающий жест рукой в сторону экипажа: пожалуй, им было о чем побеседовать.
***
Горящее в камине пламя охотно приняло порцию сложенных листов бумаги. Маленькие глазки из-под кустистых бровей с упоением следили за тем, как огонь превращает письма в пепел, пухлые губы довольно изгибались то ли в улыбке, то ли просто в неопределенной линии. Но совершенно точно их обладатель чувствовал себя превосходно, вопреки всему. Главная нестыковка его стройной и выверенной легенды канула в небытие, и теперь уже никому не подвергнуть сомнениям старательно прописанную историю. Он убедит в достоверности всех, кого потребуется, но прежде всего стоит заняться сознанием основной фигурки его шахматной партии. Той, которая позволит ему сбросить с игровой доски и пешек, и королей.
– Вы желали меня видеть, дядюшка?
Девчонки, которая, сама того не осознавая, держала в тонких руках судьбу огромной империи.
