– Ты уже ступила на тот же путь, что твои тетушка и бабушка, – ворвался в ее размышления голос старого князя; Катерина вздрогнула, ощущая себя абсолютно открытой к чужим взглядам, раз ее чувства оказалось столь легко прочесть, – то, от чего желал уберечь тебя твой батюшка, все равно настигло. И теперь только за тобой решение – закончить ли так же, как они, или же изменить все.
Взгляд, поднятый на дядюшку, был замутненным, а голос – сиплым. Но все же твердым:
– Я должна оставить придворную должность?
Борис Петрович покачал головой, не сводя глаз с племянницы. На округлом, мягком лице замерла странная полуулыбка.
– Если цесаревич полюбит тебя столь же сильно, что будет готов даже оставить престол, пойдя по стопам Константина Павловича, то, чего опасался твой батюшка, не случится. Подумай об этом.
***
В голове точно кто-то покопошился, вытряхнул все, перетасовал и забросил обратно - ни одной связной мысли, ни одного уверенного утверждения. Все превратилось в плотный ком, из которого то тут, то там торчали кончики цветных нитей, но потянуть хоть за одну из них не представлялось возможным - не расправится, а лишь оборвется. Внезапно оказалось, что даже о своих родителях она почти ничего не знает: ни о детстве и юности маменьки, ни об обстоятельствах рождения папеньки. Да даже бабушка с дедушкой — Наталья Ивановна и Михаил Николаевич Голицыны — всегда казались ей родными: так сильно они любили и баловали ее и сестер, гордились успехами брата, ни словом, ни взглядом не показали, что папенька им — не родной.
Могло ли все это быть лишь старательно нарисованной реальностью, в которой правды — ни на грамм?
И ведь некого было спросить. Папенька уже не на этом свете, маменьки в России нет, да и вряд ли она знает об этом. Пока письмо дойдет, поздно уже будет — вряд ли сейчас дядюшка станет медлить. Бабушка с дедушкой давно уже упокоились на семейном кладбище, да и дедушка Александр Николаевич, которого она не знала почти, тоже. К кому идти? И стоит ли вообще у кого-то допытываться теперь.
– Ты непривычно тиха сегодня, — голос Сашеньки, готовящейся ко сну, прозвучал мягко, но настойчиво: соседка не стремилась влезть в ее жизнь, однако всегда была готова выслушать, если чувствовала, что это необходимо. Сейчас был явно такой случай. Впрочем, Катерина сильно сомневалась, что стоит кого-то посвящать в эти терзания.
– Скажи, почему ты приняла фрейлинский шифр? – вдруг сорвался с ее губ вопрос. Похоже, слова дядюшки, сказанные о «золотой клетке», все же засели где-то внутри и теперь желали найти выход. Жуковская озадаченно взглянула на нее, словно надеясь понять, была ли шутка в озвученной фразе; перебросив волосы на левую сторону, чтобы продолжить их приглаживать щеткой, она не сводила взгляд с соседки.
– А почему мне следовало отказаться? – не дожидаясь ответа со стороны Катерины, Сашенька продолжила: – Я не смела перечить монаршей воле, да и не желала этого – брат уже учился в гимназии, тянулся к искусству, а что светило мне? Батюшка и маменька умерли почти в один год, мы воспитывались дедушкой, но жить в Германии до конца своих дней я не хотела – тянуло в Россию, о которой столько рассказывал батюшка. То, что милостью Ея Величества меня произвели в фрейлины, стоило принять как высший дар, а не питать сомнения касаемо привлекательности этой должности.
Задумчиво прокручивая на ладони браслет и бесстрастно наблюдая за переливами синих бликов в облагороженных гранях сапфиров, Катерина вдруг вздрогнула, взглянув на ювелирное изделие в своих руках так, словно впервые держала его. Мечущиеся мысли ускорились, но даже едва заметный след от них натолкнул на абсурдную, неясную, но все же идею. Бросившись к тайнику под недоуменным взглядом Сашеньки, княжна не без труда выудила тряпичный сверток и резким движением высыпала на покрывало бумажные плотные прямоугольники. Письма с тихим шорохом разлетелись по постели, а озябшие пальцы тут же принялись перебирать их, будто бы на ощупь желая определить нужное.
«…какая скука — эти приемы, ты бы знала! ..», «…мой друг, в тот тихий вечер…». Все не то, все не то. Ни имен, ни дат, ни фамилий. Все эти строки можно было бы адресовать кому угодно, но ведь было же что-то! Она точно помнила - было. Где-то мелькало кроме загадочного «М» чье-то имя, княжна это точно помнила. Единожды, будто пишущий забылся, что условились они не упоминать этого. Но ей бы хватило.
«…великолепный гарнитур, право, но слишком грубый…», «…видеться безнаказанно. Натали…», «…поэзия сердца не…». Взгляд метнулся обратно к предыдущим строкам. Неужто..?
И впрямь.
“Милая моя! Пред всеми святыми образами готов поклясться, что не имел связи с подругой твоей — все было лишь прикрытием, дабы получить дворцовому обществу пищу для сплетен. Ты не желала огласки, и мне в голову пришло подарить Петербургу “роман”, о котором станут судачить, в то время как мы сможем видеться безнаказанно. Натали любезно согласилась посодействовать этой авантюре, но у нее и в мыслях не было предать своего супруга подобным адюльтером.
