Капли – несчетное потомство только что прошедшего дождя – сплошь усеяли окно. Их одинаковые округлые тельца часто подрагивали на мечущемся за окном ветру. Пилад устроился так, чтобы не видеть в слегка запотевшем от близости стекле гнусного мордатого мужика с мокрой кожей. Холод теперь был повсюду. Он завораживал и кривил отяжелевший кокон. Пилад, насколько позволяла природа, прильнул к батарее и пододвинул кресло, чтобы образовался угол с одним входом и выходом – укрытие не хуже одеяла мучимого кошмарами ребенка. Но холод беспрепятственно проникает сквозь оконные рамы, бесшумно спускается, огибая подоконник, и наполняет скорлупу. Капли по ту сторону прозрачной перегородки будто тоже озадачены наступившей промозглостью. Не может длиться вечно приятная слуху гармония, равно как не хочет ничто бесконечно парить над землей.
Щелчок невидимых пальцев.
И вот одна из капель, отметившись наименьшим терпением, сорвалась и проворно побежала по стеклу вниз. Но ей показалось мало головокружительности одного личного падения, и на своем извитом пути она принялась бесцеремонно сбивать других: две было отпрянули и тотчас устремились ей вслед, вот еще две – и целым потоком вода схлынула с безразличия оконной глади, стремясь поскорее вернуться в землю, а через нее – на небо. Из-под отяжелевших бровей, ставших на какой-то необозримый промежуток времени недвижным центром дрожащего и позвякивающего вокруг тела, Пилад заметил, что не один стал свидетелем извращенной капельной драмы.
– Она за мной присматривает, – слабым голосом и подбородком указал Нежин на замершую бабочку, неизвестно когда вернувшуюся обратно.
– Кто же, интересно? – язвительно произнес Пилад, воодушевляясь в преддверье грядущих терзаний.
– Она по-прежнему со мной. Она меня не оставила, – завороженно продолжал Нежин, не обращая внимания на вопрос. Бабочка тем временем вспорхнула и быстро влетела внутрь абажура маленькой лампы, забытой на подоконнике под самым носом у Пилада.
Крылатый силуэт медленно скользил по подсвеченному велюру. Нежин, широко раскрыв глаза, двигал головой из стороны в сторону, неотрывно сопровождая бесшумные движения. Решившись, он проступил из воздуха. Со скрипом поднял несмазанную руку и легонько постучал плексигласовым ногтем по туго натянутой помадковой ткани в том месте, где замерла нежно очерченная тень. Шарнирный палец выбил из абажура тонкую струйку пыли, но крылатый соглядатай не торопился покидать нового места, даже как будто бы прильнул еще теснее, изнывая от невыносимой близости и непреодолимости добровольного барьера. Нежин сдавленно выпустил давивший пар и закрыл глаза, а когда открыл, уставился снова в окно, по которому ветер мазал последние дождевые разводы, и как-то в один момент сомлел, дав себе каплю воли, оказавшейся достаточной, чтобы ощутить смертельную усталость. Теплый мир бледной Ольгиной кожи сменился стылым блеском перебегающих волн, полнившихся тусклым, но все-таки слепящим светом да двумя совершенно неяркими крыльями у края. Нежин впал в вынужденное оцепенение. Он не знал, что делать со случайно нащупанным, хрупким мотивом присутствия.
Тем временем вышло совершенно неуместное солнце, и на глазах у нервно подергивающегося жестяного лика его легкая спутница выпорхнула из своей карикатурной, не имеющей дверей темницы и устремилась наружу. Ее остановило стекло, и новая преграда на пути, как видно, разозлила куда сильнее. Ее лепестки вспыхнули дотоле незаметными возмутительными красками, более уместными у искательницы утех, нежели нектара.
– Теперь уж не уйдет.
Бабочка с остервенением хлопала, не разбирая, крыльями по стеклу и раме. Яркие лучи делали ее крылья полупрозрачными. Пилад с ненавистью и досадой отвернулся, но этого оказалось недостаточно, и он заткнул Нежину медные уши. Вспомнилась одна картина детства и ее обезоруживающее преображение. Нежин проскрипел асбестовыми зубами. Похожий на цедящего планктон кита, он протянул руку и открыл окно.
