Я нашла взглядом последний гобелен, на котором Гризельда заключает в объятия сына и дочь, которых считала погибшими, и узнает, что ей вернут все ее наряды, драгоценности и любимого супруга, и залилась слезами. Я не верила больше в детские сказки – мне вдруг пришло в голову, что все так любят их лишь потому, что находят в них то, чего не хватает в собственной жизни; то, о чем они могут мечтать до конца своих дней, но так никогда и не получить.
Роберт засиделся с хозяевами до поздней ночи, они с Уильямом Хайдом напились как сапожники. Я проснулась от того, что почувствовала на себе тяжесть тела мужа, прикосновения его неловких пальцев, которыми он пытался задрать мою рубашку, и его сладкое от вина дыхание. Я не ожидала, что он тут же войдет в меня, а потому мне было очень больно, но ему не было дела до моих слез и страданий. Закончив, он попросту скатился с меня, словно бревно, и погрузился в глубокий сон.
На следующее утро я проснулась одна, испытывая боль между ног, и ужаснулась, не поняв спросонья, где нахожусь. Но потом нахлынули воспоминания. Осмотревшись, я поняла, что дорожного сундучка Роберта нет, равно как и других следов его пребывания в этих покоях. Я вскочила с постели и, подбежав к окну, увидела лишь спину своего супруга, галопом мчавшегося вместе со своей свитой по дороге в Лондон.
За моей спиной скрипнула дверь, и вошла Пирто. Увидев слезы на моих глазах, она обняла меня и сама едва сдержала слезы.
– Ах, миледи! – воскликнула она, прижимая меня к своей груди и поглаживая по спине.
– Как он мог уехать, даже не попрощавшись? – всхлипнула я. – Одному богу известно, когда я теперь увижу его снова!
На следующий день, хоть мне и не хотелось, я все же выбралась из постели, несмотря на то что представляла собой весьма жалкое зрелище – глаза мои опухли и покраснели от бесконечных рыданий, к тому же меня мучила страшная головная боль. Но я, не желая обижать радушных хозяев, заставила себя спуститься в гостиную и заняться вышиванием вместе с мистрис Хайд.
Открыв корзиночку со швейными принадлежностями, я обнаружила, что среди разноцветных мотков шелковых ниток спрятана записка от моего мужа.
Чуть ниже он приписал слова смиренной Гризельды:
– Мой муж – недобрый человек, – тихонько сказала я, забывшись и не успев прикусить язык.
– Что-что, милочка? – оторвалась от вышивания мистрис Хайд и сконфуженно пояснила, указывая на свое левое ухо: – Боюсь, вам придется говорить чуточку громче, я стала плохо слышать с тех пор, как понесла. Лекарь не находит тому никаких разумных объяснений, равно как и повитуха, говорят, невиданное прежде явление.
Я тихонько возблагодарила небеса за то, что мистрис Хайд туга на ухо, с трудом выдавила смущенную улыбку и, свернув записку вчетверо, спрятала ее среди разноцветных ниток. Затем, как и положено преданной и послушной жене, образцу добродетели, ответила громко, так, чтобы хозяйка дома на этот раз хорошо меня расслышала:
– Мой муж – добрый человек!
