В желтой комнате, расписанной золотыми солнцами, висела картина, на которой она была изображена в золотом платье, а волосы ее яркими солнечными лучами рассыпались по изящным плечам. В следующей комнате, отделанной в темно-синих тонах, с перламутровыми лунами и серебряными звездочками, на очередном портрете, помещенном в серебряную раму с позолотой, она была изображена в одеянии цветов благочестивой богини Дианы. В ее причудливо уложенные волосы, заплетенные в длинные косы и завитые в тугие кудри, были вплетены серебряные полумесяцы, бриллиантовые звезды и нити жемчуга, спадавшие на белые, как мрамор, плечи.
В комнате со стенами, обитыми зеленым бархатом и панелями из темного дерева, и с гипсовым потолком, расписанным ястребами, охотящимися за воробьями и другими мелкими птичками, лежал роскошный турецкий ковер. На портрете в этих покоях она была изображена верхом на коне; царственная, величавая, она сидела в дамском седле на чудесном гнедом гунтере, одетая в летящую изумрудную бархатную амазонку и шляпку с перьями. На ее запястье горделиво восседал ястреб.
Следующая комната оказалась библиотекой, увешанной полками с томами в кожаных переплетах с позолоченными гербами Дадли. Здесь были представлены редкие труды по математике, картографии, навигации, астрологии, астрономии, алхимии, истории, военному делу и географии. Раскрыв книгу на английском языке, я ничего не смогла понять, как будто пыталась прочесть написанное на иностранном языке. В этой комнате красовался портрет Елизаветы в желто-коричневом платье, украшенном золотым и красным шелковым галуном, с широким воротником, золотой край которого окаймлял ее подбородок. На ее пышных кудрях лихо сидела шляпка с изящными перьями. Своей тонкой ручкой в кожаной перчатке она держала на цепи дрессированного медведя, который стоял рядом с ней на задних лапах, разведя передние так, как будто хотел обнять ее. Создавалось впечатление, что тонкая фигура Елизаветы заменила сучковатый посох, с которым всегда изображался медведь на гербе рода Дадли.
По обе стороны от картины висели огромные сложные схемы, замысловатые гороскопы, испещренные звездами и прочими символами. Один из них предсказывал судьбу Елизаветы, а второй, разумеется, Роберта. Однако я заметила одну грубую ошибку в этих расчетах – под обоими гороскопами стояла одна и та же дата рождения, 7 сентября 1533 года, однако мне совершенно точно было известно, что мой муж родился в том же месяце и году, что и я, с разницей лишь в несколько дней – а именно, 24 июня 1532 года. Неужто он сочинил эту сказочку для Елизаветы, пытаясь убедить ее, что им самими звездами предначертано быть вместе? «Мы – две половинки одного целого, сами звезды сулят нам счастье, подарив жизнь в один и тот же час», – наверняка убеждал он ее, и его бархатистый голос звучал так страстно… Я с легкостью могла себе это представить, потому что когда-то он увивался так и за мной, тянулся ко мне, словно кот к свежим сливкам.
В центре комнаты стоял письменный стол Роберта, и на нем я увидела брошенное впопыхах письмо – похоже, моего супруга внезапно оторвали от дел и спешно вызвали куда-то. Я с интересом взяла его в руки и прочла такие слова, адресованные Елизавете:
Я выронила лист тонкой бумаги из рук.
– Изволите подняться наверх, миледи? – встревоженно спросила мистрис Доу, с любопытством заглядывая мне через плечо, чтобы хоть краешком глаза увидеть, что написано в письме, которое я только что уронила на стол.
Я с готовностью кивнула.
– Когда-то он увез с собой в Лондон мой портрет в свадебном платье, – вдруг вспомнила я, поднимаясь с мистрис Доу по лестнице и проходя мимо многочисленных гипсовых статуй, изображавших Роберта и Елизавету в образах античных богов и богинь. – Рядом со мной художница нарисовала гусыню, а в руках я держала огромный букет лютиков – своих любимых цветов.
– Правда, миледи? – восхитилась мистрис Доу. – Очаровательно! Просто чудесно! Надеюсь, однажды здесь повесят и этот портрет. Должно быть, лорд Роберт приберег его для желтой комнаты внизу, ваши лютики будут смотреться в ней просто волшебно!
– Наверное, приберег, – отозвалась я, хотя могла бы руку дать на отсечение, что в сердце Роберта мне нет больше места, как не нашлось места и моему портрету в его доме.
