Когда он вошел в мою опочивальню, чтобы сопроводить на прогулку под звездами в саду, во время которой мы собирались насладиться игрой искуснейших музыкантов и фейерверками, освещавшими небо цветными вспышками, я с радостью подала ему руку, повернувшись спиною к Кэт, которая до сих пор всхлипывала на скамейке у окна. Я вышла, так и не оглянувшись. Но в глубине души я понимала, что лгу всем, в том числе и самой себе. Мне нужно было найти способ освободиться от чар Роберта, иначе я и вправду могла потерять все, что имею. Я слишком долго сражалась за эту корону, чтобы лишиться ее из-за мужчины.
На следующее утро, когда мы, как всегда, отправились на охоту, моя кобыла испугалась, и Роберт взял ее под уздцы, потому как я не сразу смогла ее успокоить.
– Не думай, что точно так же ты сможешь забрать у меня бразды правления моей державой! – прокричала я, ударив его хлыстом по руке. – Мне не нужна твоя помощь! Я сумею справиться с лошадью не хуже любого мужчины!
– Конечно сумеешь, – спокойно произнес Роберт, мгновенно остужая мой пыл, но от следующих его слов меня бросило в жар. – Однако же с моей помощью ты станешь более умелой наездницей, и все признают нашу королеву лучшей охотницей на свете!
Я пристально посмотрела на него.
– Если ты зайдешь слишком далеко, чересчур взалкаешь власти, то останешься с пустыми руками, Роберт, упадешь с того высокого пьедестала, на который я тебя возвела. Помни об этом! – После этих слов я пришпорила лошадь и помчалась прочь от своего конюшего.
Внутри у меня все клокотало от злости, и я безуспешно пыталась напустить на себя безмятежный вид, дабы не дать своим фрейлинам повода для новых сплетен. Я сумела взять себя в руки, лишь когда мне показалось, что я вот-вот лопну, как переспелый фрукт. Но мои дамы, помогая мне снять амазонку, казалось, не замечали перемен в моем настроении и едва шевелились, расстегивая бесчисленные пуговицы, застежки и крючки, развязывая ленточки. Мне хотелось закричать во весь голос, надавать своим неповоротливым фрейлинам пощечин, излить на них свой гнев и прогнать прочь. Не знаю, как я сдержалась, но в конце концов я осталась одна, забралась в ванну и попыталась расслабиться. Я ухватилась за края ванны и чувствовала, как постепенно слабеет хватка моих дрожащих от злости пальцев. Только тогда я облегченно вздохнула.
Закончив купаться, я велела фрейлинам спрятать пышное убранство, что они приготовили мне на вечер, и попросила принести мне ночную рубашку и халат. Затем я вынула из волос все шпильки, пальцами расчесала кудри и, сокрушенно покачав головой, пожаловалась на страшную головную боль. Сказав, что останусь сегодня в своих покоях, я отослала всех, кроме Кэт. Я снова почувствовала себя маленькой девочкой, потерянной и одинокой, девочкой, которая еще в раннем детстве лишилась матери. Мне вдруг стало страшно, как тогда, когда я впервые узнала о том, насколько ужасная судьба ее постигла. Я стояла посреди комнаты, босая, с распущенными волосами, в полупрозрачной ночной рубашке без рукавов и купалась в бледном, призрачном лунном свете, лившемся через окна. Передо мною склонилась старенькая, согбенная Кэт. Дрожащими руками она подавала мне мой любимый роскошный изумрудный халат с золотой вышивкой и летящими рукавами, достающими до самого пола. Мне все не верилось, что она уже не молода; она менялась как-то незаметно, и вдруг оказалось, что она уже старушка. Я смотрела на вырастившую меня женщину и думала, что, наверное, так бы выглядела сейчас и моя мать, если бы была жива.
– Кэт! – воскликнула я, и слезы заструились по моему лицу, когда она протянула мне халат. –
– За что, милая? – спросила она, озадаченно хмурясь.
– За все, за всю ту боль, что я тебе причинила, за то, что дала тебе повод стыдиться меня. Этот разговор о Роберте…
