Пирто опускается рядом со мной на колени, чтобы натянуть на мои ноги чулки и обуть меня – сначала она завязывает атласные подвязки изящным бантом чуть пониже колен, а затем помогает мне надеть изысканные домашние туфли из коричневого бархата, расшитые янтарными и золотыми бусинками. Я обожаю расхаживать повсюду босиком. Мне нравится чувствовать босыми ногами свежесть травы, твердость дерева или камня, холодных или же нагретых жарким полуденным солнцем. Роберт раньше часто присылал мне бархатные и атласные туфли, бывало, по дюжине зараз или даже больше, высказывая таким образом негласное свое неодобрение, но меня это никогда не останавливало – ради Роберта я пожертвовала гораздо большим.
Пирто хочет заняться моими волосами, но я останавливаю ее:
– Нет, от шпилек у меня болит голова, оставь волосы распущенными.
Это – единственная поблажка, которую я себе позволяю, ведь благовоспитанные замужние дамы всегда собирают волосы в высокие прически, и лишь девицам дозволено ходить с расплескавшимися по плечам локонами. Но меня все равно никто не увидит, хоть Пирто и убеждена по-прежнему, что я собираюсь выйти на прогулку сегодня, посетить церковную службу, а затем – ярмарку.
Иногда мне бывает очень тяжело играть во все эти глупые шарады. Я люблю Пирто, но все же я – ее госпожа, а она – моя служанка, так что не мне должно утешать ее, а наоборот. Я ведь могла бы обойтись сегодня без всех этих скучных приготовлений, надеть ночную рубашку и просто остаться в постели, позабыв о корсете, жестких шуршащих юбках и платье, всех этих подвязках, чулках и туфлях, без которых не мнит своего существования ни одна благовоспитанная леди, но по причинам, мне и самой не до конца понятным, мне отчего-то важно выглядеть сегодня как прежде, а не слоняться бесцельно по дому, подобно наложнице турецкого султана.
– Как скажешь, голубка моя, – соглашается Пирто и надевает мне на голову расшитый золотом атласный чепец, так идущий к моему платью, завязывает ленты и осторожно закрепляет его парой булавок, стараясь не причинить мне боли.
– Все, ты готова, милая, осталась лишь сумочка, она на столе, я положила ее там на тот случай, если ты вдруг захочешь… – говорит она, расправляя волну золотых кудрей, ниспадающих на мою спину.
– Нет, еще не готова, Пирто, – улыбаюсь я. – Хочу надеть свое ожерелье. То самое, что мой господин подарил мне, когда еще испытывал ко мне нежные чувства.
– Кажется, я поняла, какое ожерелье ты имеешь в виду, – кивает она и достает из моей шкатулки с драгоценностями роскошное тяжелое ожерелье с золотыми дубовыми листьями и янтарными желудями, которое так подходит к обручальному кольцу, что я всегда ношу на левой руке с тех пор, как Роберт надел его мне на палец, когда я была совсем еще юной семнадцатилетней девицей, лелеющей в душе надежды и мечты. Тогда я и представить себе не могла, что наступит день, когда Роберт разлюбит меня. Мне до сих пор нравится носить дубовые листья и желуди, изображенные на его личном гербе, – так домашний скот носит на себе клеймо хозяина, а я ведь по-прежнему являюсь его законной супругой, вопреки его стремлениям и желаниям, о чем я, в отличие от него, помню каждую секунду своей жизни. Я – леди Эми Дадли, жена лорда Роберта, и, пока жизнь теплится в моей груди, я не сдамся – никогда! И в горе, и в радости. Пока смерть не разлучит нас. Моя любовь вечна и незыблема, мне чужды легкомыслие и непостоянство, столь часто приписываемые представительницам прекрасного пола. Когда я стояла подле Роберта в день нашей свадьбы и произносила слова клятвы, я говорила от всей души и искренне верила в каждое слово, что срывалось с моих губ.
– Быть может, приляжешь ненадолго, голубушка? – встревоженно спрашивает Пирто, присаживаясь рядом со мной.
– Нет, – качаю я головой, – иначе платье помнется. Помоги мне дойти до кресла, пожалуйста.
Это кресло – самое удобное, красивое и уютное из всех, что я видела, я так люблю сидеть в нем, что частенько только лишь ради этого поднимаюсь с постели, что, несомненно, идет мне на пользу, если верить словам доктора Бьянкоспино. Это – последний подарок, присланный мне супругом. Подобная расточительность с его стороны явно свидетельствует о том, что где-то в глубине души, несмотря на холодную маску безразличия, которую он надевает в моем обществе, он все еще беспокоится обо мне. Это кресло обито роскошной ярко-зеленой материей, расшитой прекрасными цветами, красоту лепестков, листочков и стебельков которых подчеркивают золотые и серебристые нити. Когда я сажусь в него, мне кажется, что я утопаю в весенних полевых цветах. В нем мне хочется улыбаться. Оно такое восхитительное, мягкое, словно пух! Когда я чувствую себя плохо настолько, что мне кажется, будто я никогда уже не встану с постели, я смотрю на это кресло через всю комнату, и оно манит меня, мне хочется коснуться вышитых на нем гвоздик и нарциссов, их листочки словно притягивают меня, и вот – мое лицо уже освещает улыбка и я попросту не могу больше сопротивляться, а потому вылезаю из-под одеяла и иду к своему любимому креслу.
