Мистрис Форстер презрительно фыркнула, поправила изумрудно-желтый лиф своего нового платья, спрятала светлый локон, выбившийся из-под отороченного кружевом белого льняного чепца, и напустилась на лицемерку:
– Можешь смотреть свысока на всех и строить из себя образец благочестия сколько хочешь, Лиззи Одингселс, но лично я посещала деревенские ярмарки всю свою жизнь, и большинство из них устраивались именно по воскресеньям. И знаешь что? Я радовалась, как ребенок, несмотря на то что я – не менее знатного происхождения, нежели ты. И тебе все равно гореть в аду за то, что ты стала подстилкой моему мужу, не важно, ходишь ты на ярмарки или же остаешься дома хоть с целой стопкой Библий!
С этими словами она задрала нос и, взмахнув желто-зелеными юбками, отправилась искать своих детей, чтобы принарядить их перед тем, как отправиться на ярмарку, довольная тем, что ей удалось поддеть мистрис Одингселс. Я нисколько не сомневалась, что еще очень долго она будет кипеть от злости, словно забытый на плите чайник, упоминая при каждом подходящем случае о том, как весело ей было на ярмарке, в то время как некоторые лживые лицемерки со слишком высоким мнением о себе остались скучать дома.
– Мистрис Одингселс права, воскресенье – день Господень, – торжественно, словно судья, выносящий приговор, провозгласила одетая во все серое седовласая мистрис Оуэн, выделяя интонацией каждое слово так, словно оно было тяжелым, как гранитная плита, – и в день этот должно предаваться размышлениям и молиться. Вернувшись из церкви, я запрусь в своих покоях и проведу оставшуюся часть дня за чтением Библии.
– Нет, вы должны уйти! – стала настаивать я, переводя обеспокоенный взгляд с одной женщины на другую и пытаясь всеми силами побороть в себе желание упасть на колени и умолять их выполнить мою просьбу.
Мистрис Оуэн, уверена, мне не помешает, но вот провести этот день в компании мистрис Одингселс мне бы совсем не хотелось. Я жаждала мира и покоя, тишины и уединения, чтобы никто не подсматривал за мной и не навязывал свое общество, когда я не хочу никого видеть. Знаю, если она останется дома, то совсем скоро устанет пребывать наедине с собой и будет искать общения хоть с кем-нибудь, даже со мной. Эта женщина сядет за один стол и выпьет чарку хоть с самим Сатаной, если он согласится скрасить ее одиночество, пусть и на полчаса.
– Обещаю, вы отлично проведете время, и никому такая прогулка не повредит! Я тоже частенько бывала на воскресных ярмарках, и душа моя осталась такой же чистой, как и прежде! И там нет неотесанных грубиянов и жуткой толпы, которой вы так боитесь. Простые люди веселятся, и большинство из них хорошо воспитаны.
Мистрис Оуэн обернулась и уставилась на меня своими ледяными глазами, взгляда которых я не могла вынести, не содрогнувшись. Ее голос дрожал от презрения, когда она обратилась ко мне:
– Вы смертельно больны, леди Дадли, вас покинул законный муж, обрекая тем самым на смерть в одиночестве от неисцелимого и нестерпимо болезненного недуга, а сам отправился ко двору, чтобы танцевать и прелюбодействовать там с королевой. Насколько мне известно, моя благочестивая леди, о вас и слова доброго никто в Камноре не скажет, равно как и о вашем супруге. У вас нет собственного дома, а здесь вы – лишь гостья, так что же дает вам право приказывать здесь или же утверждать, что Господь наш не накажет вас за все грехи, что вы совершили, и за все посещения воскресных ярмарок?
Я ахнула и пошатнулась, как будто она ударила меня. Если бы Пирто не поддержала меня, я бы позорно рухнула на пол. Я ошеломленно смотрела на нее, а на глазах моих проступали слезы злости и удивления. Мой подбородок дрожал, как это частенько случалось в последнее время, я чувствовала себя беспомощной и безмолвной, как рыба, столкнувшись с подобной наглостью и жестокостью.
Не обращая на меня никакого внимания, мистрис Одингселс повернулась к мистрис Оуэн и спросила, не хочет ли та отобедать вместе с ней.
– Быть может, лучше вы нанесете мне визит, Лиззи? – предложила та. – Моя кухарка как раз готовит чудесного поросенка, фаршированного яблоками, грушами и изюмом. Эта милая женщина порядком меня разбаловала, но для такой одинокой и пожилой женщины, как я, подобное отношение – большая радость.
– С удовольствием! – лучезарно улыбнулась мистрис Одингселс. – Примите мою искреннюю благодарность, мистрис Оуэн, вы – словно ангел, спустившийся с небес на землю, дабы ниспослать мне благословение!
– А потом мы могли бы сыграть с вами в карты, – предложила мистрис Оуэн, беря ее под руку и направляясь вместе с этой женщиной в длинную галерею, поближе к лестнице. – А поскольку сегодня воскресенье, весь выигрыш мы с вами пожертвуем церкви, разумеется.
– Ну конечно! – воскликнула мистрис Одингселс. – Иначе и быть не может! Не думаю, что смогла бы коснуться колоды, если бы не была уверена, что какому-нибудь несчастному не станет от этого житься чуточку легче. Выиграю я или проиграю – мне будет отрадно помочь тому, кому так нужна моя помощь.
