Законная жена лорда Роберта, нежеланная и смертельно больная, стала разменной монетой, за которую можно купить себе надежду на ответную услугу. Иногда мне и самой становится любопытно, кто из этих «джентльменов», дающих мне временный приют, решится на предательство и устроит мою смерть под крышей своего дома. Если вечная гостья не переживет радушия хозяев, их имя будет очернено, но они получат из казны Роберта свои тридцать сребреников, на которых будет вычеканен гордый профиль самой королевы. Так кто же? Сэр Уильям Хайд? Сэр Ричард Верни? Сэр Энтони Форстер? Совсем недавно Роберт написал, что Хайды снова готовы принять меня у себя. Очень странно, ведь они были так рады, так счастливы, когда я уезжала от них в прошлый раз. Чем же он купил их удивительное гостеприимство? Я покину Камнор и вернусь к ним на какое-то время, затем – снова отправлюсь к Верни в Комптон, потом – опять возвращусь в Камнор… Вот как Роберт распорядился моей жизнью. Мне приходится переезжать с места на место, эти три семьи передают меня друг другу, словно ненужный подарок. Чей порог обагрится моей кровью? Над чьей дверью появится черный похоронный покров? Кто станет иудой?
Если не кто-то из них, то, возможно, это бремя возьмет на себя слуга Роберта, его бедный кузен, милый юноша Томми Блаунт с россыпью веснушек на лице, пышными рыжими кудрями, скромной, но очаровательной улыбкой и безграничной энергией, присущей всем молодым людям. Он, казалось, все время проводил в дороге, разъезжал по городам и весям, выполняя поручения Роберта. Он напоминает мне того мальчишку, каким был когда-то мой муж, только вот он лишен самоуверенности, утонченности и ума Роберта. И все же я не доверяю даже Томми, юноше, взирающему на меня с восхищением и едва сдерживающему заветные слова, которым так и не суждено сорваться с моих губ. Время научило меня тому, что приятная внешность может быть обманчивой, ненастоящей, особенно когда мужчина посвящает себя служению золотой богине честолюбия. А Томми, которому оказал честь и приблизил к себе столь великий лорд, верен моему супругу всей душой, так что я не могу верить и ему, поскольку, поддавшись соблазну, могу допустить непоправимую ошибку.
Как же теперь мой супруг сведет концы с концами в своей бухгалтерской книге? В скромную ли сумму ему обойдется моя смерть? Покроет ли он мое тело белым шерстяным покрывалом или моему трупу суждено гнить в бочке с яблоками? Свет свечи падает на мое обручальное кольцо, и золотой дубовый листочек сияет в полумраке, а желудь мерцает, словно чудесный мед, переливается красным, оранжевым и золотым, напоминая о прекрасном закате, которым мы любовались когда-то, стоя под могучим старым дубом неподалеку от Сайдерстоуна, зачарованные его янтарной кроной. Теперь кольцо порой представляется слишком тяжелым для моей хрупкой руки и напоминает кандалы, какими стали супружеские узы, связывающие нас с Робертом. Иногда мне хочется открыть замок и освободить нас от этих цепей. Я настолько устала от всего этого, устала жить в страхе и изнемогать от горестей! Гордыня предшествует падению, говорится в Библии; я хочу освободиться от бремени почетного звания леди Эми Дадли, супруги лорда Роберта, прежде чем его тяжесть раздавит меня. Я просто хочу освободиться, хоть и боюсь падения, но я так устала жить в страхе…
– Господи! – восклицаю я. – Да минует меня чаша сия, на все Твоя воля, а не моя!
Вот каким стал мой разум! Всем сердцем желая смерти, я по-прежнему хочу жить! Эти два моих желания будто схлестнулись в извечной битве в моей душе. Вот побеждает жажда смерти, она уже приставляет меч к горлу жизни, но вдруг все меняется, жизнь отбрасывает своего противника, отражает удар и переходит в наступление. И все меняется снова и снова, так что моя казавшаяся только что непоколебимой уверенность может пошатнуться в любую секунду. Я никогда не знаю, чего хочу больше на самом деле. Я схожу с ума, рассудок отказывается мне повиноваться! Как же я боюсь окончательно утратить разум!
Я поднимаюсь с колен и оставляю монаха наедине со своими молитвами. Но сначала я протягиваю к нему руку – хоть и не решаюсь дотронуться – и чувствую ледяное покалывание в своих дрожащих пальцах, когда они замирают прямо возле его полупрозрачного серого рукава.
– Прости меня, – говорю я ему, – я была неправа, когда боялась тебя. Живых мне стоит страшиться гораздо больше, чем мертвых.
Затем я осеняю себя крестным знамением – все равно никто не увидит. Старинные католические обычаи всегда успокаивали меня, хоть я и не уверена, что знаю теперь, какая религия
