Я обвила руками шею Роберта и положила голову ему на плечо, заметив, что он очень напряжен. Тишина, столь внезапно пришедшая на место радостных, поощряющих криков гостей, казалась какой-то неловкой, и я отчего-то испугалась за свою жизнь – сама не знаю почему. Почувствовав руки Роберта на своей талии, я немного успокоилась и хотела уже улыбнуться, как вдруг он отодвинул навес над нашим ложем и встал с кровати. Обнаженный, он прошел через всю комнату и жадно припал к оставленной для нас фляге с вином, не став даже наливать напиток в чашу. Я встревожилась, увидев, как по его груди бежит кроваво-красная струйка вина, напоминающая малиновую змейку, что ползет по черной траве, но он все пил и пил – так, будто ничто и никогда не сможет утолить его жажду. Затем он вдруг швырнул флягу в камин, где та разлетелась вдребезги, и, словно лев, пожелавший насытиться ягненком, прыгнул на меня, вдавив всем своим весом в матрац, с силой схватил за запястья и завел их мне за голову, оставляя под пальцами жуткие синяки.
Я закричала, ощутив его жгучее желание. Он повел себя гораздо грубее, чем позволял себе когда-либо прежде, не обращал внимания на мои мольбы быть со мной нежным, как тогда, когда мы любили друг друга на лютиковой поляне. Я видела, что он зол на меня, но не понимала почему. Знала лишь, что если начну расспрашивать, то только сделаю еще хуже.
Позднее, когда я повернулась к нему спиной и всхлипывала, свернувшись калачиком и обняв подушку, он целовал мои плечи, гладил по волосам и винил во всем вино, но я-то знала, что за этой вспышкой гнева крылось нечто большее и что это как-то было связано с Елизаветой.
Он попросил меня повернуться к нему, сказав, что приготовил для меня подарок. Чтобы избежать неловкости завтра, когда все захотят увидеть простыню, которой было устлано брачное ложе, мы должны были гордо продемонстрировать сухое алое пятно как доказательство моей недавней невинности. А потому он взял свой кинжал с украшенным самоцветами эфесом и сделал небольшой надрез на груди, прямо над сердцем, чтобы его кровь пролилась на покрывало и уберегла меня от бесчестия. Навсегда у него остался небольшой шрам, прямо над сердцем, и тайну эту знали лишь мы, муж и жена: этот крошечный белый след на его бронзовой груди, который мой язык находил столько раз во время ночей, что мы провели вместе, станет самым драгоценным воспоминанием о нашей первой брачной ночи. Затем он снова заключил меня в объятия и любил меня так нежно, что я не смогла сдержать слез. И я уснула, положив голову ему на грудь и слушая его сердцебиение, словно убаюкивающую меня колыбельную.
На следующее утро, когда я все еще спала, мой супруг умчался на раннюю охоту. Я долго нежилась в постели, наслаждаясь ощущением того, что теперь я – замужняя женщина, жена и, даст Бог, скоро стану матерью. Я гладила себя по округлому животу, гадая, зародилась ли уже во мне новая жизнь. Встав, я обнаружила, что муж покидал наши покои в большой спешке, потому как одежда его валялась прямо на полу и торчала из плохо закрытого его большого дубового дорожного сундука, на крышке которого были вырезаны его инициалы и герб – огромный медведь рода Дадли и чудесные желуди и дубовые листья. Я тут же бросилась ликвидировать этот беспорядок, быстро подобрала разбросанные вещи с пола и, обнаружив беспорядок и внутри сундука, стала аккуратно складывать всю одежду, выполняя свой супружеский долг. Спустя некоторое время все вещи были красиво уложены, чуть позже я положу в сундук маленькие мешочки с высушенными растениями с пряным ароматом, перевязанные ленточками голубого цвета – любимого цвета моего мужа. На полу оставалась лежать одна льняная рубашка, и, когда я подняла ее, из нее вдруг что-то выпало – это был маленький портрет в черной прямоугольной эмалированной оправе, украшенной жемчугом.
Я тут же узнала ту заносчивую и властную молодую женщину, что смотрела на меня из-под своей круглой черной бархатной шляпы, украшенной перьями и жемчугом, и чьи пряди рыжих волос были завиты в тугие локоны, похожие на пышные крендельки с пылу с жару. То была принцесса Елизавета в черной бархатной амазонке с расшитым золотом подолом и узкими, обтягивающими рукавами, украшенными искусным узором из жемчуга. Но больше всего меня поразило то, что рука ее с силой сжимала перчатки, словно держала не предмет одежды, а шею, которую хотела сломать.
