Я заставила себя подойти к ней и предложить молока. Царственно взмахнув рукой, она отказалась, но когда я собиралась уже перейти к следующему гостю, она вдруг протянула ко мне руки, взяла мое лицо в свои холеные белые ладони и взглянула на меня так, будто хотела вытянуть из меня всю душу; так смотрит кошка, отбирая дыхание у спящих в ночи. Она внимательно изучала мои черты, будто ища что-то, но я так никогда и не узнала, что именно. Принцесса не сказала мне ни слова. Внезапно она отпустила меня и вернулась к беседе с дородной седовласой женщиной, которая на ходу переваливалась с ноги на ногу. Елизавета назвала ее Кэт – наверное, то была ее служанка, которую также упоминали в слухах о скандальной истории с Сеймуром. Я же оцепенела, мое тело покрылось мурашками. Она напугала меня, хоть я и не могла никак взять в толк почему; уже тогда я понимала, что разгадать эту загадку мне будет не под силу.
Позднее, когда все уже перешли к напиткам и яблочному пирогу, мужчины решили развлечь себя игрой, устроив небольшое состязание, в котором им предстояло не сбрасывать противников с лошадей, а пронзать копьем шею гусыни, обвязанную кружевными золотыми лентами. Когда я поняла, что именно они собрались учинить, то ударилась в слезы, потому как не хотела, чтобы в день моей свадьбы пролилась хоть капля крови. Я побежала к гостям, уже оседлавшим коней, поймала гусыню и прижала ее к груди, пытаясь защитить. Я не выпустила птицу из рук до тех пор, пока отец не подошел ко мне и не забрал ее, после чего утер мои слезы и поклялся, что гусыня не пострадает и доживет отведенные ей Богом дни под его неусыпным присмотром. Затем он велел музыкантам играть плясовую, в то время как разочарованные и недовольные мужчины спешились, сетуя, что глупая мягкосердечная девчонка лишила их такой забавы, став лить слезы по несчастной гусыне, которую все равно рано или поздно ждут печь и стол. Но Роберт прижал меня к груди и усыпал мое лицо поцелуями, заявив во всеуслышание, что после этого любит меня еще сильнее и что «нет на свете сердца добрее, нежели у моей Эми». Спустя некоторое время супруг мой позвал художника, чтобы тот написал мой портрет в подвенечном платье, и попросил изобразить рядом со мной гусыню с лентой на шее, которая ест с моих рук.
Наконец, когда солнце уже стало клониться к горизонту, осветив небо ярким алым светом, пришло время новоявленным супругам уединиться на брачном ложе. Под непристойные крики и советы толпы, усыпающей меня цветами и конфетами, мой сводный брат Джон Эпплъярд и друг детства Нед Флавердью усадили меня себе на плечи. То же самое сделали с Робертом его братья Джон и Амброуз, после чего нас торжественно внесли внутрь дома. Поднявшись наверх, я развязала ленты на своем букете лютиков и, заливаясь радостным смехом, высоко подбросила их, и к падающим цветам тут же потянулись руки наших гостей. Я думала лишь о том, чтобы их непременно хватило на всех. Затем нас внесли в новые покои, где, разойдясь в разные углы комнаты, мы стали готовиться к первой брачной ночи, прикрываемые благочестивыми гостями соответствующего пола.
После того как меня раздели донага, стайка хихикающих девушек и улыбающихся матрон выстроилась в два ряда лицом друг к другу, образовав настоящий живой коридор, ведущий к нашей постели, и подняли руки так, что над моей головой будто выросла арочная крыша. И тогда я, оставшись в одном лишь венке из лютиков, из-под которого лились длинные распущенные волосы, краснея и бледнея, помчалась, нагая, прикрывая руками колышущиеся свои груди, к постели и нырнула под одеяло, где меня ждал Роберт, уже прошедший тот же путь, что и я, из своего угла. Я чувствовала тепло его обнаженного бедра, когда мы прижались друг к другу и слились в поцелуе, после чего я стыдливо накрылась одеялом с головой, потому что все присутствующие стали хлопать в ладоши, подбадривать нас и предлагать нам выпить по последней чарке.
Мы выпили из особой чаши горячего красного вина, смешанного с молоком, яичными желтками, сахаром и специями. Этот напиток должен был «придать нам сил и взбодрить перед страстной ночью любви», как пояснили гости, пришедшие в неистовый восторг, когда мы осушили чашу до дна. После этого они задернули балдахин и оставили нас наедине. Но перед их уходом я успела поймать взгляд наблюдавшей за нами принцессы Елизаветы и заметила, как сузились ее черные глаза и крепко сжались белые тонкие пальцы, теребящие стебелек лютика. И снова я содрогнулась от страха, как будто почувствовав, что пальцы эти могут сомкнуться на моей шее и лишить меня жизни.
