В тот день я шла по лугу босиком в милом наряде, похожем отчасти на одеяние наших доярок, но сочетающем в себе благородную элегантность и деревенское очарование. Кремовый парчовый атлас был украшен золотым кружевом и расшит желтыми лютиками, а поверх платья я надела изысканную кружевную поневу с шелковыми ленточками и речным жемчугом. Золотые свои кудри я оставила распущенными, украсив их лишь венком из лютиков, ароматного розмарина и бабочек из золотистого кружева, чьи крылышки едва заметно подрагивали на ветру и, покрытые бриллиантовой пылью, переливались. От венка на мою спину спускались длинные яркие ленты. Мою шею украшало тяжелое ожерелье с золотыми дубовыми листьями и янтарными желудями, оно так шло к моему обручальному кольцу на безымянном пальце, через который, как говорят, проходит вена, несущая кровь прямо к сердцу, словно возлюбленная, спешащая навстречу своему мужчине, чтобы обнять его и поцеловать. В руках я несла огромный букет лютиков, их стебельки были перевязаны золотой лентой и тончайшим белым кружевом. Премиленькие босоногие пажи в белых шелковых одеяниях с радугой длинных роскошных лент и в венках из розмарина и полевых цветов, венчавших их головы, разносили гостям на подносах медовые пироги с красной смородиной, изюмом и орешками, в то время как музыканты в ярких нарядах из цветного атласа танцевали вокруг меня, воспевая каждый мой шаг.
Счастливая, я шла, витая в облаках и грезя о великой любви. Я была так рада и шагала так легко, что казалось, будто я плыву по воздуху и ноги мои вовсе не касаются земли. Не припомню даже, щекотала ли зеленая трава мои обнаженные пальцы в тот день, как это обычно бывало во время таких прогулок, тверда ли была земля под моими стопами, прохладны ли были деревянные и каменные полы уже в поместье. Я вообще не помню, чтобы ноги мои касались чего-то твердого – я словно парила на облаке любви!
Я прошла через толпу прибывших на нашу свадьбу гостей с позолоченным деревянным коромыслом на плечах, украшенным резьбой в виде херувимов, цветочных гирлянд, резвящихся коз и овец. С его концов свисали два позолоченных ведерка, наполненных вкуснейшим холодным молоком. А Пирто, радостно улыбаясь, будто это она была матерью счастливой невесты, шла со мной рядом с огромным золотым подносом, заставленным специально для этого случая изготовленными глиняными чашками, выполненными в форме прекрасной, полной женской груди. Их мы оставляли всем на память, чтобы наши знатные гости забрали их домой и вспоминали этот день, снова и снова желая нам счастья, удачи и множества здоровых детишек.
Несколько лет назад мой отец познакомился на ярмарке шерсти с одним человеком, ученым, изучающим античное искусство, и тот поведал ему историю о кубках, сделанных по слепку с безукоризненных грудей Елены Троянской. Эта история поразила батюшкино воображение, он запомнил ее и поклялся, что в день моей свадьбы изготовит для меня нечто подобное, и я знала, что ему будет очень приятно выполнить свое обещание. Некоторые, разумеется, удивлялись и даже смущались, получив такие необычные подарки, но мне было все равно; улыбка на отцовском лице была мне дороже всех кубков мира.
Первым я угостила короля, ведь он был на нашем пиру самым почетным гостем, но когда я с кроткой улыбкой поклонилась и робко протянула ему одну из этих особых чаш, наполненную молоком, он даже не улыбнулся. Гордо расправив плечи, юный Эдуард сидел в своем портшезе, украшенном белыми розами, хвойными ветвями, нежным золотым кружевом и кремовыми атласными бантами, и неприязненно смотрел на меня, поджав губы. Его глаза показались мне тогда холодными, словно мрамор с синими прожилками, а руки он сложил на груди поверх своего кремово-золотого камзола так, что, казалось, дождаться не мог, когда же церемония подойдет к концу и ему можно будет отправиться домой. Он был уж чересчур напыщенным и мрачным как для двенадцатилетнего мальчика. Должно быть, понятие «веселье» ему было попросту незнакомо. Ему бы бегать и резвиться, играть со сверстниками, бросаться яблоками в прохожих, кувыркаться во ржи, рыбачить, мочить босые ноги в реке, а не сидеть здесь с печальным и суровым видом, словно древний старец, уже переживший все счастливые мгновения своей жизни и всех, кого он когда-то любил. Я нисколько не сомневалась, что волосы его, скрытые сейчас под кремово-золотой шляпой с пером, седые, а не рыжие, потому что он уже был рожден старым, и Господь не наделил его добрым нравом.
Испугавшись, что я, сама того не желая, чем-то обидела короля, я попятилась, чувствуя, как глаза мои наполняются слезами, но Роберт, в желтом камзоле, расшитом дубовыми листьями, желудями и плющом, крепко обнял меня, прижал к своей груди, поцеловал в щеку и велел не бояться, пояснив такое поведение Эдуарда тем, что у него непростой характер.
