Я заставила себя глубоко вздохнуть, напомнив себе о том, что я – взрослая женщина, а не ребенок, мне уже двадцать один год. «Ты можешь!» – сказала я себе, не вполне уверенная, что так оно и есть, расправила плечи, прижала покрепче к себе корзинку с гостинцами и вошла в ворота этого ада, хранилища людских несчастий. «Пожалуйста, Господи, – мысленно взмолилась я, – не дай мне опять подвести Роберта, не допусти, чтобы я снова его разочаровала!»
К моему безмерному облегчению, его держали не в подземелье и даже не в кандалах и не подвергали бесчисленным пыткам, которые мне снились. Он делил со своими братьями просторную камеру, которая была обставлена не без роскоши. У них были книги, колоды карт, доска для игры в шахматы, лютня, несколько вирджиналов с клавишами из слоновой кости и даже пара теннисных ракеток. Кормили их неплохо – на столе лежала огромная головка сыра и стояла миска с яблоками. Как я позднее узнала, яблоки предназначались для дикобразов – братьям разрешалось посещать тауэрский зверинец, а Роберт обожал дикобразов, потому и подкармливал их всякими фруктами. Широкие кровати с пологами, на которых братья Дадли спали по двое, были застелены бархатными покрывалами, под ними скрывались вполне приличные матрасы и подушки, ничуть не походившие на те набитые соломой и кишащие блохами тюфяки, которые представали перед моим внутренним взором, когда я думала о темнице. В камере даже жила пятнистая гончая по имени Хьюго, которая лежала у камина и лениво помахивала хвостом. К ним приставили мастера Тамуорта, верного камердинера Роберта. Кроме того, они явно не испытывали недостатка в одежде, судя по выглядывающим из приоткрытых сундуков небрежно уложенным туда нарядам. Хотя я никак не могла взять в толк, зачем заключенному Тауэра мог понадобиться, скажем, узорчатый бордовый атласный камзол или бархатный наряд цвета молодого вина. На спинках кресел, стоявших у камина, висели отороченные мехом бархатные ночные рубашки ярких цветов и домашние туфли с золотой вышивкой, самоцветами и кисточками.
Братья Дадли посвятили все свое свободное время вырезанию семейного герба и своих имен на каменной стене, чтобы оставить в камере что-то на память о своем пребывании в Тауэре. Когда я появилась на пороге, они, в одних рубашках и бриджах, трудились не покладая рук, со всем старанием, присущим всем, кто не привык к подобной работе и хотел все сделать как следует. Амброуз и Джон изображали медведя с посохом в лапах, Роберт вырезал для него изящное обрамление, украшенное желудями и дубовыми листьями, а Гилфорд плел для себя венок из левкоев. Он уже написал на стене «ДЖЕЙН» – «имя той, кто виновна во всем случившемся с нами», рассказывал мне он, а Джон и Амброуз тем временем набросились на мою корзину, словно оголодавшие дети. Они раскидывали вокруг себя принесенные мною теплые шерстяные чулки, перчатки, простыни и тщательно закупоренные пузырьки с лекарствами, пытаясь поскорее добраться до главного – сладких вафель, засахаренных орешков и фруктов, пряностей, выпечки с кремом, фруктовых леденцов и пирогов. Чтобы показать свое доброе отношение к Гилфорду, я даже принесла специально для него сладкий инжир, искренне надеясь, что он не швырнет ягоды мне в лицо. К моему облегчению, он, бросив в рот одну фигу, задумчиво пожевал ее и проглотил, признав мой подарок «довольно сносным».
– Видите, мадам, ваш муж заделался каменщиком, – с радостной улыбкой сообщил мне Роберт, показывая свою работу. Надо сказать, резьба давалась ему так же легко, как и все, за что он брался.
Не успел он закончить эту фразу, как я уже бросилась в его объятия, вцепившись в него так крепко, будто пыталась спасти свою жизнь.
– Роберт, любимый мой Роберт! – повторяла я снова и снова до тех пор, пока он не отстранился, сказав, что ему надоело слушать одно и то же.
– Обделил Господь разумом женушку Роберта! – расхохотался Гилфорд.
Не успела я опомниться, как Роберт, невзирая на то что в комнате мы были не одни, сгреб меня в охапку и потащил к одной из кроватей.
– Роберт! – возмутилась я. – Твои братья здесь, они все видят!
В ответ он лишь пожал плечами, уложил меня на покрывало и навалился на меня всем телом.
– Девственников здесь нет, этим тут никого не удивишь, – пояснил он и запустил руки мне под платье.
Хвала Господу, он не стал раздевать меня, а лишь немного приподнял мои юбки и закрывал меня собой от братьев, которые не сводили с нас глаз, поглощая принесенную мною выпечку, толкая друг друга локтями, перешептываясь, посмеиваясь, ухмыляясь и перемигиваясь. Иногда они даже подбадривали любимого брата, выкрикивая всякую похабщину. Ком встал у меня в горле, и, закрыв глаза, я почувствовала подступающую тошноту.
Когда все закончилось, Джон, Амброуз и Гилфорд зааплодировали брату, похвалив за «отличное представление», и Роберт театрально раскланялся, после чего зашнуровал наконец свой гульфик.
