Всплеснув руками, я тяжело вздохнула, развернулась и вышла из комнаты. На пути к своим покоям я вдруг услышала стоны, раздававшиеся из ниши, скрытой за вышитым золотом красным бархатным гобеленом, и подошла поближе, решив, что кому-то из гостей дурно. Однако когда я отодвинула гобелен в сторонку, то обнаружила там пару молодых людей, которые явно не нуждались в моей помощи, да и самом моем присутствии. Там оказались Кэтрин Грей и лорд Герберт – последний стоял ко мне спиной, в то время как его новоиспеченная супруга с задранными юбками и приспущенным лифом жалась к нему, обвив руками шею мужа и крепко обхватив ногами его бедра. Выходит, решение герцога Нортумберленда относительно того, что ни один из браков не будет консумирован сегодня, в день свадьбы, было проигнорировано.
Увидев меня, Кэтрин завизжала и отпрянула от возлюбленного, который обернулся ко мне с виноватым видом.
– Пожалуйста, не рассказывайте никому! – взмолилась девушка, прикрывая груди платьем и одергивая многочисленные юбки.
– Пощадите! – присоединился к ее мольбам покрасневший юный лорд, неуклюже пытаясь поскорее зашнуровать гульфик на панталонах.
– Разумеется, я никому ничего не скажу, – поспешила заверить их я. – Думаю, в такой день хоть кто-то должен получить удовольствие!
С улыбкой я поправила гобелен и оставила молодых наедине.
Через два дня я покинула дворец Дарем в компании Пирто и свиты лакеев в ливреях, несших знамя Дадли с медведем, который держал в лапах сучковатый посох. В самом конце нашей процессии, сразу за повозкой, в которой ехали чемоданы с многочисленными моими туалетами, большую часть из которых мне так и не удалось надеть, двигался еще один экипаж. В него под пристальным надзором самого Роберта уложили тщательно завернутые в белое полотно вместе с мешочками ароматных трав гобелены, на которых была отображена история смиренной Гризельды. Мой супруг хотел даже послать со мной служанку, в обязанности которой входил бы лишь уход за этими гобеленами, поскольку сомневался, что в Стэнфилд-холле найдется человек, которому эта сложнейшая задача будет по силам. Это меня удивило – ведь ему отлично было известно, что стены нашего поместья украшает немало чудесных гобеленов и ни один из них в жизни не был тронут молью. Роберт все ходил кругами вокруг этой повозки, клялся и божился, что освежует всех слуг по возвращении, если во время путешествия с гобеленами что-нибудь случится.
Он по-прежнему думал лишь о безопасности своих сокровищ, когда я попрощалась с ним, так что удостоилась в ответ только мимолетного поцелуя в щеку, после чего мой супруг стал трепать за уши служку, который чуть не уронил один из драгоценных свертков, помогая выносить его из дворца.
Хоть мне и не хотелось расставаться с мужем и чувствовала я себя так, будто меня отправляют в ссылку, потому что я впала в немилость, словно непослушное дитя, которое плохо себя вело, какая-то часть меня все же радовалась отъезду из дворца Дадли. Теперь и речи не было о представлении меня ко двору – король был болен, и Роберт, похоже, и вовсе об этом забыл, а у меня не хватило смелости, а скорее желания напомнить ему об этом. Теперь у меня не оставалось никаких сомнений в том, что такая жизнь – не для меня.
На этот раз, покидая шумный, смердящий, переполненный людьми город, я попросила сопровождающую меня свиту, стражей и слуг, остановиться, выбралась из портшеза с сияющей улыбкой, какой они давно не видели на моем лице, и велела подать мне лошадь. Мне вдруг захотелось преодолеть этот путь верхом. Оставить позади этот унылый портшез вместе с домом Дадли, почувствовать себя свободной и дышать – просто дышать чистым, свежим деревенским воздухом, с наслаждением ощущая солнечные лучи на своем лице и ветер в волосах. Я сорвала с головы шляпку и сеточку, сунула их в руки Пирто, бросила все свои шпильки прямо на пыльную дорогу и тряхнула волосами, словно мокрый пес, только что выбравшийся из реки и радующийся тому, что нарушил хозяйский запрет. К ужасу конюшего, подошедшего помочь мне взобраться на скакуна, я перекинула ногу через седло, чтобы ехать верхом по-мужски, а не сидеть в седле боком, как положено благовоспитанной леди. Я вонзила каблуки в бока своей пегой лошадки и с места сорвалась в галоп, смеясь и махая рукой опешившей своей свите.
Я возвращалась домой, туда, где мне и было место, и жалела лишь об одном – что муж мой не скачет сейчас рядом со мной. Я думала, что мы с ним – единое целое, но Роберт считал, что в браке имеет значение лишь решение мужчины и каждому его слову должно было следовать неукоснительно, словно закону. Судя по принесенным мне в дар гобеленам, Роберт хотел бы взять в жены смиренную Гризельду, но ему досталась Эми Робсарт. Либо же он намекал на то, что сумеет изменить меня, придать своей жене нужную ему форму – подобно кондитерам, изготовившим те чудесные фигурки из марципана, – и что Эми, на которой он женился когда-то, станет послушной и покорной Гризельдой, какой он и хочет ее видеть. Как же он
