Роберт снова заговорил о том, чтобы представить меня ко двору – и мой гардероб пополнился блестящим пурпурным платьем, усыпанным бриллиантами и отделанным синим кружевом невероятной красоты. Но я думала лишь о том, что взоры всех придворных будут устремлены на меня и что все они станут оценивать меня, смеяться и подшучивать без конца, манерно прикрывая губы ладошкой, а мне останется лишь присесть в почтительном реверансе перед самой королевой. От одной только этой мысли мне становилось дурно, и я молила Господа, чтобы он уберег меня от этого испытания. Я до ужаса боялась, что допущу какую-нибудь непростительную оплошность – не сохраню равновесия или же запутаюсь в юбках и с позором рухну на пол у всех на глазах. Ночами мне снились кошмары, в которых я представала перед двором в ужасном свете – то я несла всякую околесицу, то вела себя неучтиво, то меня тошнило у всех на глазах, то изо рта вырывалась громкая отрыжка. Иногда мне снилось, что я при всех испортила воздух с громом пушечного выстрела, и звук этот эхом разлетался по огромному залу для приемов, и все тут же начинали пересмеиваться и глумливо указывать на меня пальцами. Или же я, скажем, переволновавшись, утрачивала способность управлять собой и делала лужу прямо перед троном ее величества. Каждое утро я просыпалась на мокрой от слез подушке, содрогаясь при мысли о том, что эти сны слало мне само провидение, предрекая то, чему суждено свершиться на самом деле.
В конце концов Роберт поддался на мои уговоры и согласился, что мне будет лучше остаться в деревне. Ко двору он отправился один, оставив меня вместе с новым чудесным платьем в поместье.
– Наденешь в курятник, – с издевкой бросил Роберт, швыряя наряд в сундук и захлопывая его тяжелую крышку, словно гроб. – Уверен, на кур, коров, овец и свиней ты произведешь неизгладимое впечатление. А ежели в нем по деревне пройдешься, так все просто падут ниц, решив, что их почтила своим присутствием заморская принцесса.
Я понимала, что разочаровала его. Мы с Робертом только то и делали, что все время разочаровывали друг друга. Я так сильно его любила, так искренне хотела угодить ему, но в то же время не стремилась стать настоящей придворной дамой, а потому предпочла расстроить его в нашей глубинке, а не на глазах всего королевского двора. Я готова была в одиночку нести это бремя.
Чтобы окончательно убедить королеву в своей преданности, Роберт служил обожаемому жениху королевы Марии. Когда принц Филипп развязал в Кале войну против французов, мой муж стал личным посланцем королевы и доставлял принцу ее любовные письма, привозя в ответ его короткие и холодные весточки. Едва ли кто-нибудь, кроме моего находчивого мужа, сумел бы извлечь пользу из этого и начать передавать ее величеству не только письма, но и устные весточки. Роберт умело приукрашал каждое слово, отчего при каждой встрече с моим супругом изможденное, вечно встревоженное лицо королевы светилось радостью. Она расцветала, словно роза, выслушивая очередное послание, доставленное Робертом. Однажды признательность королевы Марии оказалась столь глубока, что она взяла Роберта за руку и провела его в свою личную часовню, где позволила преклонить колени рядом с ней и послушать мессу. Помимо этого в тот раз она наградила его сотней фунтов за то, что он «оживил мое сердце, изнывающее от безответной любви, и наполнил его надеждой».
Роберт по-прежнему насмехался над ее словами, просаживая все свое щедрое вознаграждение до последнего пенни за игорным столом. Он все больше влезал в долги и продолжал брать деньги взаймы под безумный процент у одного лондонского ростовщика. Как я позже выяснила, чтобы отдать долг лекарю, пользовавшему мою усопшую свекровь, он занял нужную сумму в двадцать пять фунтов у некоего мастера Долгена (воистину говорящая фамилия!), после приплатив ему целых двадцать фунтов сверху. Я никогда не пыталась разобраться в денежных делах своего мужа, мне они казались похожими на клубок спутанных ниток, который мне никогда не распутать. Когда мать в своем завещании сделала его наследником имения Хейлсоуэн, изначально обещанного его брату Амброузу, у меня радостно екнуло сердце – я искренне надеялась, что именно это место станет для нас родным домом, но моя нога так ни разу и не ступила на эти земли, потому как Роберт задолжал восемь сотен Амброузу, три сотни – их дяде Эндрю, а кроме того на его плечи легли выплаты долгов матери и довольно щедрого содержания для его сестры Кэтрин – пятьдесят фунтов в год. Так поместье перешло во временную собственность казначея Роберта, мастера Форстера, который выплатил вместо мужа все его задолженности, после чего тот умудрился продать его дважды – сперва некоему мастеру Такеру, предложившему за него две тысячи фунтов, а затем – мастеру Литтлтону, который готов был отдать за имение целых три тысячи. Я до сих пор понятия не имею, куда делись все полученные за дом деньги, но уверена, что без крючкотворства тут не обошлось.
