Пламенная роза Тюдоров полностью

– Я думала, что ты женился на мне по любви, – тихонько прошептала я, опечаленно склонив голову, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Мы с тобой были слишком молоды! – вздохнул Роберт, и я поняла, что он погрузился в воспоминания об ошибке юности, которая так дорого ему обошлась. – Нам было всего по семнадцать лет! Каким же глупцом я был, сломав свою жизнь в столь раннем возрасте! Похоть затмила разум тогда, когда он нужен был мне больше всего!

– Похоть, не любовь? – переспросила я.

– Похоть! – уверенно повторил он, не оставив в моей душе надежды на то, что это было не так.

Глядя мне в глаза, он винил меня во всем произошедшем. Его слова окончательно разбили мне сердце, и я попыталась тут же найти предлог, чтобы сбежать от него подальше, больше не видеть его. Роберт никогда не пытался меня остановить – да и зачем я была ему нужна? Было понятно, что он не хотел быть моим мужем, полагая, что моя вина перед ним была велика. Я не понимала, что сделала не так, – не считая того, что до сих пор не дала жизнь ребенку, который укрепил бы наш союз. Я вышла замуж за любимого человека; каково же мне было узнать, что он никогда не испытывал ко мне искренних чувств и что уже через несколько лет стал жалеть о содеянном? Как же я мечтала, чтобы любовь, которая по-прежнему жила в моем сердце, помогла вернуть его расположение! Но Роберт грезил теперь только о величии и славе, он не стремился вырваться из паутины придворных интриг. Мне не было места в его мире, ведь я не принадлежала ко двору.

Он проводил со мной каждую ночь, и, когда мы ложились спать, я буквально чувствовала исходящий от него жар – мой муж кипел от негодования, и я боялась того момента, когда его гнев выльется на меня и сожжет дотла.

– Будь я сейчас при дворе, мой вечер только бы начинался! – временами говаривал он, и слова эти звучали в моих ушах, словно удары хлыста.

Он бил кулаком по моему прикроватному столику, по каминной полке или сшибал решетки, на которых пеклись ароматные яблоки. Не было больше того нетерпения, с каким прежде он ждал ночи, до которой считал часы когда-то, будучи молодоженом. Теперь Роберт полагал, что спать мы ложимся слишком рано, а радости плоти всегда были ему доступны – в этом я ему никогда не отказывала. Но ему этого было недостаточно. Он хотел жить блестящей, захватывающей жизнью, полной опасностей и пышных празднеств. Ему нравилось ходить по лезвию ножа. Как могли с этим поспорить моя искренняя любовь, нежные руки и теплое тело, всегда готовое слиться с ним воедино?

И я отпустила его. Мне пришлось – ведь у меня не было сил остановить его, это было невозможно, как невозможно поймать руками ветер. Двор представлялся мне огромной шахматной доской, но именно в эту игру хотел играть Роберт, именно такую жизнь он хотел прожить. Так что, пока мой муж вел двойную жизнь, убеждая победителей, что он – на их стороне, я тосковала в Стэнфилд-холле, и сердце мое было разбито.

Вскоре мой отец стал беспомощным, как младенец, и, что хуже всего, утратил разум: большую часть времени он не узнавал «возлюбленную» свою дочь, так что я превратилась в «хорошенькую девчонку, что приносит мне каждый день цветы и кормит меня супами и кашами». Каждый раз, когда он видел меня, мне казалось, что я знакомлюсь с чужим мне человеком, – он добродушно улыбался, проявлял живой интерес, но в его глазах не было и тени узнавания, поэтому всякий раз мне приходилось представляться, называть ему свое имя, которым он же меня и нарек.

И хотя старый молитвенник с выцветшими от времени страничками всегда лежал на столике подле отцовской кровати, он частенько просил меня почитать его вслух. Однако запись, сделанная в этой книге в день моего рождения – «Эми Робсарт, возлюбленная дочь рыцаря Джона Робсарта, родилась июня седьмого дня благословенного Господом нашим 1532 года», – более ничего не значила для него, потому как он не помнил о том, что записал эти слова в свой молитвенник собственною рукою. Не помнил он и ни одного человека из упомянутых на этих страницах – даже собственное имя казалось теперь ему чужим.

Роберт не проявил ни капли сочувствия, напротив, обозвал моего отца обезумевшим глупцом и воскликнул досадливо, что от того «нет теперь никакой пользы», как будто моему мужу всегда нужны были только батюшкины влиятельность крупного землевладельца и его титул норфолкского дворянина, мирового судьи и должность шерифа. Его интересовали лишь почести, на которые он мог претендовать или же унаследовать после смерти моего отца. Я разрыдалась, но Роберту до этого не было дела, он развернулся и ушел, направив свои стопы в суд. Ни я, ни мой батюшка больше не представляли для него никакого интереса.