– Дядя, умоляю вас, успокойтесь. – Лукасу были хорошо известны приступы внезапного гнева брата его матери, в которые тот впадал слишком легко. – На данный момент городу не грозит непосредственная опасность.
– Ах нет? – Казалось, еще немного, и Герман Беккер начнет плеваться в сторону Лукаса. – А почему же тогда все больше окрестных крестьян бежит в город, надеясь найти здесь защиту? И не надо умничать, что все это необоснованная паника. Или вы знаете больше, чем рассказали нам?
Лукас решил прекратить эти бессмысленные проявления злобы и указал на выход из палатки.
– Я вынужден попросить вас сейчас уйти, уважаемые господа городские советники. Смею вас заверить, что я сделаю все, что в моей власти и моих силах, чтобы защитить город Райнбах. Тем временем, я бы посоветовал вам не слишком увлекаться и настраивать жителей города против любой из воюющих сторон. Хотя я прекрасно понимаю мотивы, которыми вы сейчас руководствуетесь. Ведь мои торговые дела точно так же подвергаются опасности, не забывайте об этом. Я настоятельно прошу вас сохранять спокойствие и своей слепой яростью не ввергать город в беду, которую вы так шумно пытаетесь предотвратить.
– Мудрые слова. – Эразм фон Вердт скрестил руки перед грудью. – Я только хотел бы надеяться, что вы исходите из благих намерений. В противном случае, смею вас заверить, мы призовем вас к ответу, капитан Кученхайм. – Он кивнул своим коллегам. – Мы уходим. Дальнейшие переговоры, скорее всего, будут бесплодными.
Лукас с облегчением выдохнул, едва советники покинули лагерь. Он знал своего дядю достаточно хорошо, чтобы понимать, что тот не прислушается к его совету не играть в защитников города. Оставалась только слабая надежда на то, что голландцы по дороге к Бонну и Кельну обойдут Райнбах стороной.
Все, что он запланировал на сегодня, было уже сделано, поэтому Лукас убрал свои бумаги в запираемый сундук и отправился в контору. Не успел он войти во двор, а мать уже спешила ему навстречу.
– Ну наконец-то. Был посыльный, тот, что говорит в основном только по-французски. Я думаю, он приходил по поручению того лейтенанта из Бонна, как же его зовут? Тот, что заказывал шерстяные одеяла у Тыненов.
– Д’Армон.
– Да, точно. Письмо, которое он доставил, я положила тебе на стол. А потом еще приходила Мадлен и хотела с тобой поговорить. Хоть она этого и не сказала, но, кажется, у нее было что-то срочное.
– Мадлен была здесь? – Лукас с удивлением повернулся, стоя уже в двери. – Когда?
– Сразу после посыльного, около часа назад. Я предложила ей подождать тебя здесь, но она не захотела. – Мать бросила на сына пристальный взгляд. – Она была очень бледной, бедная девочка, и не такой жизнерадостной, как обычно. Я знаю, это не мое дело, но, что бы ни случилось между вами, – ты должен разобраться в ваших отношениях.
Лукас зашел в свою контору, снял китель, повесил его на крючок, сел за стол.
– Я боюсь, что это уже не от меня зависит.
– Ты сдался. – Его мать проследовала за ним и остановилась у самого стола.
– Нет. – Он бессознательно потер подбородок, а затем взял в руки письмо от д’Армона. – Я просто считаю, что Мадлен сама должна принять это решение.
– И как ты надеешься, что она выберет тебя, если постоянно избегаешь ее?
– А разве она не избегает меня? – Он одним движением сорвал печать на письме, развернул его и пробежал глазами содержание.
– Как дети! – От возмущения мать затрясла головой. – То, что Мадлен сегодня была здесь, разве не говорит тебе о том, что она пришла к какому-то решению? И если так, то это далось ей нелегко. Поверь мне, девочка выглядела так, как будто она не спала много ночей или даже недель. – Она смотрела на сына оценивающе. – Это совсем не свойственно тебе, сын. Кроме того… – Она чуть склонила голову на бок. – Она знает, какие чувства ты к ней испытываешь?
Лукас потянулся головой назад, меж плечи. Этот разговор начинал раздражать его.
– Я не могу себе представить, чтобы она, как минимум, не догадывалась об этом.
– Ты до сих пор не сказал ей, что любишь ее? – Голос матери срывался на крик. – Господи боже мой, вы, мужчины, совсем ничего не понимаете в нас, женщинах.
Лукас нахмурился и оторвал глаза от письма, которое не содержало каких-либо значимых новостей.
– И что, по-вашему, я должен делать?
Качая головой, мать пошла к двери, потом снова повернулась.
– Поговори с ней. Скажи, что ты чувствуешь к ней, даже если тебе тяжело сделать это. Конечно, она опасается, что у тебя все это несерьезно. – Глаза матери стали строгими. – В чем, кстати, я ее совсем не обвиняю, если вспомнить твою беспутную юность. – Она вернулась на шаг в комнату. – А для тебя это серьезно?
Смесь паники и решимости слилась в животе Лукаса в горячий клубок.
– Впервые в моей жизни – да.
