Известия о Вильнюсе и окрестных гетто, где были совершены массовые убийства, не доходят до сознания евреев Белостока и не кажутся им достоверными. Они слушают с искренним состраданием, но так, словно их самих это не касается: «Белосток находится на особом положении. Немцы не посмеют тронуть местных евреев». Евреи полагаются на хорошие отношения своего юденрата с германскими властями, а главное — на свою профессиональную незаменимость. Молодежь учится. В своей культурной и духовной жизни она игнорирует действительность гетто.
Внутреннюю жизнь гетто направляет юденрат, завоевавший полное доверие евреев. Юденрат возглавлял старый сионист Бараш, человек с большим опытом общественной работы. Перед немцами он не клонил головы и защищал интересы евреев.
Когда Хайка с Эдеком приехали из Вильнюса и предложили Барашу помощь в организации молодежного союза сопротивления, рассказав правду о Понарах, Бараш с коллегами, добрыми евреями и умными людьми, были потрясены. Но они уверенно ответили: в Белостоке такого не случится.
Хайка с Эдеком приступили к работе, сначала среди членов движения. Были там верные и преданные товарищи, старые члены «Хашомера». Взялись за молодежь. До приезда вильнюсских посланцев работа велась своим чередом, товарищи были организованы, встречались, проводили заседания и собрания, воспитательные мероприятия, устраивали собеседования по культурным и идеологическим вопросам, как во всяком хашомеровском кене (отряде) в прошлом.
С приездом посланцев из Вильнюса направление работы изменилось совершенно. Движение начало готовить своих членов к новым задачам. Эдек организовал боевые звенья из старшеклассников, затем курс наставников, которым взялся руководить сам, начал заготовку оружия.
Хашомеровцы вступили в контакт с молодежной организацией «Дрор» и членами компартии в гетто. Очень долго не удавалось договориться, но все же договорились. Так «Хашомер хацаир» стал в гетто первой и единственной организацией, которая начала готовить вооруженное сопротивление.
Белосток поддерживал контакты с Варшавой, и Хайка должна была выехать туда в ближайшие дни. Зерах Зильбер-берг был послан в Гродно для организации движения и создания боевой бригады там.
Снова восстановился распавшийся было треугольник:
Вильнюс — Белосток — Варшава.
Эдек пробыл у нас лишь несколько дней. Мы составили планы, разработали шифр, Эдек посмотрел склады, познакомился с протоколами и приказами. Он совещался, советовал, слушал информацию, стараясь наверстать упущенное за время своего отсутствия.
— Надо возвращаться в Белосток. Хочу все организовать, обучить инструкторов, подготовить на мое место человека, а потом двинуть дальше.
— Опять двигать дальше? — прерывают его ребята. — Эдек, вечно ты лезешь к черту на рога, не можешь спокойно посидеть на месте.
— Не к черту, а во Львов — там один из наших крупнейших центров. Тысячи евреев. Движение. Мы же совершенно оторваны от всего. А потом…
А потом… Эдек среди нас единственный, думается мне, кто отдается воображению и строит планы на будущее. Откуда у него это в таких условиях?
— Хотелось бы мне в лес, партизаном, вольным человеком. Попытать себя в прямом, открытом бою с врагом. Бить их, палачей, рассчитаться за все… Ох, как у меня чешутся руки, когда я с ними сталкиваюсь, — быстро добавляет он с проказливой улыбкой.
Мы нахохотались, напелись, наговорились в тот вечер. Эдек был само веселье и жизнерадостность. Он делал все, чтобы уберечь себя и нас от горечи расставания, и это ему удалось. Странный, необъяснимый был вечер…
На следующий день я простилась с ним на рассвете. Мы стояли неподалеку от ворот гетто, через которые ему предстояло пройти. Лицо его стало серьезным, глаза, всегда улыбающиеся, смотрели отрешенно. Это было так непохоже на него, что я молча смотрела, пытаясь уловить значение этой перемены. Он, по-видимому, понял мой немой вопрос, потому что глянул на меня и тихо проговорил:
— Нет, Ружка, никогда мне не быть уже в Эрец-Исраэль…
Крепко пожал руку и сказал просто и коротко: «Хазак ве-эмац!» — «Держись и мужайся!»
Весной 1943 года пришло известие:
«Эдек Боракс — организатор и командир сопротивления в белостокском гетто — погиб в акции».
На посторонний взгляд жизнь в гетто теперь совершенно нормализовалась. Об этом как будто свидетельствовали накрашенные губы женщин, их затейливые прически. Об этом свидетельствовал и большой успех театра в гетто. К кассе ежевечерне выстраивались длинные очереди, и спектакли шли с аншлагом. Актеры на эстраде с воодушевлением распевали:
И все гетто повторяло: «Знать ничего нельзя»…
А теперь идет премьера нового водевиля под названием «Ржаные годы, пшеничные дни» (Игра слов: «пшеничные дни» — «вейцене тег» близко по звучанию к «ой цу ди гег» — «не дай Бог такие дни».).
