Записывая его в герои, эти сраные боги одалживали лишь сами себе, хотя это и не так очевидно; он-то никогда ханжой не был, но в военном походе, как правило, ебля больше похожа на стравлю, как они и хотели, судя по отговоркам, приобретшим уже масштабы пропаганды. Бадб не молодится, она не накрывала колпаком невидимости производство косметической продукции под Лиллем, а Минерва так вообще всего-то пригожая вдовушка, совершенно без аппетитов, только у неё три порнографические сессии в «Playboy», а когда-то она тащилась за возвращавшимися домой греками, крича им, что её не повышали до богини, она просто дорогая шлюха, ну где же прогнозируемая реакция?
Полярный день подходил к концу. Ветер, его друг, потому что он вобрал в себя понемногу ото всего, что тот оживлял и посредством чего способствовал, от воздушного шара, мельницы, паруса, торгового тракта, флюгера, облака, через которое нельзя провалиться, усиливался. Он сидел и глотал градиентные колебания полной грудью, как дурак. Обмороки вновь участились. Бурые камни лежали и на берегу, и точно так же уходили в озеро, подсвечиваемое одалисками теплового излучения отнюдь не изнутри. Под задницей такая мерзлота, что палец не воткнуть, вечная. Он всё же воткнул палец, и не один, но это далось тяжело. Равнина перед глазами — одно сплошное серое небо, так не пойдёт. Он был на отдалённом ото всего сераке, от холода уже не чувствуя ног, видимо, эта дюжина — или кто там из них ещё о нём помнил и на его счёт исходился, — думала, что сквозь завесь мороза, которая раз в час сносилась метелью до того скорой, что нельзя было лететь, ему не докричаться. Что ни день тыкали его самозацикленностью, а сами из трансвеститов перекидывались в транссексуалов, для этого им не нужен был никто, и попыток сколько угодно, и имели друг дружку, хоть это и не шло к сложившимся о каждом стереотипам.
Таким образом продолжается перечисление фактов из фактов, не однобоких вовсе, касательно героя по имени Китеж: как раз за разом причащался он единственно возможного божественного; воспевал на все лады чудную шестиактную трагедию; пятьсот шестнадцать раз терял сознание; сорок восемь раз перепроверял, кто с кем, дважды терял память; четырежды достигал, почти держал в руках — для чего поступился принципом не спускать внутрь — свод их руководств; словом, как закруглял он весь героический раунд и шёл на второй круг.
Бывали дни, когда они вообще встречались где придётся, например, в подвальном кабачке под Руаном, в оккупационной зоне. Перун — белорусский партизан с важным, якобы, заданием, типа его не туда занесло, и Один под офицера из Конспиративного войска польского, молча пили на разных концах стойки, хмуро переглядываясь. У обоих широкие надбровные дуги ещё по линии Еноха-Сарданапала, по-иному, бывало, и хотелось стрельнуть, скажем, на простолюдинку, теперь они по большей части появлялись в образе санитарок, или на сестрицу в неглиже, а нельзя. Друг друга они, ясное дело, узнали и невольно призадумались. Он, уйдя в себя, брюхом, перетянутым портупеей и поперёк, и крест-накрест, проник в дубовую стойку, цельновыточенную, лакированную, думал, видимо, непростое место, раз и я, и кузен, не сговариваясь, а может, это интрига прочих, а может, конкретно его, вон как смотрит. А тот поносил его теми же унитермами, являя ту же цепь рассуждений, трёхпудовое колечко из метеоритного железа за трёхпудовым колечком. Мрак кругом сгущался, солдатам, гулявшим здесь, чем больше выпили, тем меньше требовалось от интерьера — фотографии в деревянных рамках вдоль мощной потолочной балки, аспидная доска с ихнитами стёртого мела и свежими записями, фарфоровые блюдца на рёбрах на каминной полке, выбивавшиеся своими весёленькими узорами, деревянные диваны с высокими спинками вдоль фальшокон, — они шатались между столиками, спали, втыкаясь подбородками в грудь, чересчур расслабленные, так, конечно же, легче, но, как водится, до поры, завтра или офицер взъебёт на поверке, или сегодня не досчитаются, у кого-то увольнительная, кто-то пришёл просто так, начав пить шнапс ещё в расположении, герои… Где-то вне видимости заскрипели петли, ударил колокольчик, едва слышный сквозь табачный дым, на скрипучей деревянной лестнице стали видны сперва женские щиколотки в чёрных туфельках, потом сапоги. Вошла Минерва, сразу видно, блядует в военное время, ну, тут оба окутались уже беспримесной паранойей, выхватили из воздуха ППШ и стали сажать во всё, кроме как себе за спину, оной, впрочем, прижимаясь, пятясь, прошли сквозь стены, пусть там и была земля. Автоматы не прошли, выстрелы стихли, она стояла, разочарованная, немного зачарованная, ругала на чём свет братьев, но к своему хахалю не кинулась, у того мозги вывалились наружу, обычная рабочая каша, мерцала, чтоб пули не прошили платья, как там у них с вещицами из физического мира, едва ли разберёшь, а девчонки, по крайней мере в их пантеоне, все были предусмотрительные и сдвинутые на шмотках, ебать какие модницы, бывало за юбку из кожаных стрел пытались друг друга убить.
