Говорят, восприятие невозможно без памяти, а внимание невозможно без мышления, вот интересно, слыхал ли об этом их сюзерен, так забросивший движение? Ни пленение Боэмунда Антиохийского ему не указ, ни этногенез их гнусных рож, что сами себе опротивели; да, эта безумная Ида Австрийская скакала через всю Германию, Балканы и Константинополь в окружении проходимцев, находя в себе силы, столь явственно от переизбытка здоровья, но их-то дамы… сделанные из отъятых рёбер, куда им… почему всё это не мир промышленной революции или хоть постапокалиптической энтелехии, где они могли бы иметь больше возможностей?
Далеко после баптистерия их согнали в узкий зал с длинной деревянной скамьёй у жёлтой стены дожидаться вызова. Все кутались в исподнее, прелые штаны и рубашки, в которых спали, мылись, а поверх носили раздобытые фрагменты лат. В большой тёмной трапезной с тромпом и стенами, не видными во мраке, высился пустой трон, вся кладка позади скрывалась за бархатными драпировками, посередине четыре железные фигуры, установленные на одно колено. Они подошли, отворив тыл доспеха, стали сыпать проклятиями, втискиваясь и устраиваясь. Дольше всех влезал Пигрития, долго выдыхал, наконец кое-как захлопнул калитку из спины. Почти сразу начало ныть колено, вынужденное опираться на ребро пустого поножа, попробовал пошевелить пальцами в давно ржавых и застывших перчатках из многих articulationum[21], повыше тянул голову, чтоб подбородок не врезался в острый окоём впереди. Из-за занавесей по двум колеям полукругом между ними и троном выкатилась фигура, — словно он три дня оборонял придел Ангела, а Константин Мономах потом всё равно сказал, что крестоносцы его обновили, безвкусно, как и их гарды, — в сияющей броне, он должен был сиять, но давно покрылся ржавчиной. Каждое оказание перемежалось потоком идущих ниоткуда назиданий, текстов клятв, требований их повторения новоиспечёнными и соблюдения на протяжении всей жизни. Rebus in variis vitae suae[22], похоже что легко предполагаемых, вероятно: не лгать, не предавать, не накидывать план захвата поверх Мадабской карты, не прикасаться к Нему, не подтверждать и не опровергать «суровую жестокость христиан», защищать до последней капли крови тринадцатую остановку крестного пути, не струсить под Тиром, вообще ни с кем не обсуждать Орудия страстей Христовых, выучить их количество, не струсить при Монжизаре, не взбираться на осадные башни выше четырёх ярусов, не совершать омовений в антиклерикальных течениях, чтить дату, на которую назначен поход, превыше текущей даты возраста portatoris[23], не пытаться освобождать Иерусалим в одиночку, что означало вообще убрать личные амбиции, никакой исключительности, никакой духовной активности в одиночку, не принимать помощи у арабских медиков, ничего не делать с плащаницами. Потом им сказали ещё подвинуться во взглядах и посвятили в рыцари женщин.
Жаль, в очередной раз посетовал про себя сэр, что им не полагалось оруженосцев, ведь есть же у основных чувств оттенки, как у внутренней регуляции основные чувства; таскали бы на себе эти бестолковые копья и тяжёлые турнирные щиты, не то бы он разогнал этих шутов, только и кормящихся своим Мириокефалем, грозным видом скачущего во весь опор сэра, а потом сразу спокойной упорядоченностью, противопоставляемой энтропии схватки. Не то что бы я за вас беспокоился, но советовал бы надеть свои мисюрки-пусюрки и вскочить, ха-ха-ха, в седло. Это сельджуки, они не знают страха и ненавидят рыцарей, а женщин вообще…
Город на берегу неширокой, медной от красилен речки к востоку от Дикого поля поразила странная болезнь. Для лечения и предотвращения были стянуты лучшие лекари с доступных оным вестям концов, соединённых абрисом причудливой территории. Санджар так увлёкся идеей нестандартного картографирования, что составил схему, обозначая крайние точки, из которых прибыли aesculapii. На этой почве он сошёлся с монахом-францисканцем не то из фламандских, не то из греческих земель. Когда проведал, что тот соображает в картах, то приказал своим людям принудить к помощи, как принуждали к рассказам лекарей, да он и сам проникся, бродя по всяким закоулкам Европы и выискивая в тех подноготную о том, что Бог не тот, за кого себя выдаёт, слишком уж мозаичное поведение. Сам городок, так, пограничная крепость, где добывали в ямах соль и мстили за Бруно Кверфертского, помещался в середине экспозиции, что возмутило сэров и в особенности леди чрезвычайно, но негодовали они про себя. На карте, предъявленной им, Иерусалим отставили на юго-восточную окраину! Слева Арабия с городом Тимбукту, справа и выше Тартария, из той прибрёл уроженец Бад-Кройцнах, местность Каспиена и город Лугдун, каковой своих врачевателей не представил или те не попались им в руки. Один за другим на небольшом расстоянии, как он определил, дневного перехода, располагались крепости-города: Габило Исса, Канмагона, Иберия, Барбарна, Сокотра, Ормуз, Кьоджиа и Баальбек.
