Другой вошёл из внешнего мира, тоже из помещения, но больше не обжитого, спиной, таща доску на козлах, да и все уже всё поняли, время пришло. Фиксировалось даже некое коллективное прояснение, естественно, для того только, чтобы завеса сгустилась потом с новой силой. Абстинентный синдром в рёберной клети, сжатие, поражающее один организм, в какой они уже давно были соединены. Кто-то начал плакать, что их слишком мало, фреска не будет сама собой, нет ёмкостей и продовольствия, а реплики стёрлись из памяти. Иисус, если это был он, уже давно занял место в центре и махал всем обеими руками, чередуя, то на одну сторону горницы, то на другую. Если кто и Бог им, то он. Кто-то бежал по-собачьи, кто-то полз, как под колючкой, один был недвижим, силы оставили его, и это, само собой, оказался Иуда. Таким образом, оба опознаны. С кем из них рыдать на дёрне или скале, если будет время, уже не существенно. Акт последнего единения, он полон синдромов и из них произошёл, ими выложен. Неузнаваемые лица, отголоски облегчения, третья пертурбация с шестьдесят пятого года, а для сюжета пира и его обрамляющих это сакральное число. Апостолы уже заняли свои места, когда снаряд прошил два уровня почти бесшумно, над горницей опустился практически вертикально. Вот они в одном пространстве, столешница вмята им в ноги, взрыв, больно совсем недолго, частицы металла и огня вошли в кожу, в плоть, импульс отрывал конечности уже кукол, все мертвы, умерли в один день. Восьмидесятилетняя, почти угасшая Артемида, в трёх кварталах вскинулась на полу бункера, мышцы лица свело, она обхватила себя руками и зло посмотрела на освещённую арку и одну видную с её места ступень; ей больше некуда было идти.
Туча инструмента над скелетом корабля застила солнце, и секции оттенялись ею. Все из неких сплавов, почти цельнолитые. Работники ловко сновали по шпангоутам. Теофельсу с расстояния они представлялись на одно лицо и вообще массой, муравейником, в котором все чего-то ждали на своде снаружи. Казалось, что смысл крылся в жонглировании, рубанки пускались на скат или бойки в шипы только досылом, однако никакая фигура не вырастала на глазах. Либо властвовала корректировка, либо это была сама эссенция работы ради работы. Рейки складывались в звёзды Давида, свастики, тамплиерские кресты, тут же растаскивавшиеся, вот фальшборт горит искрой, надраен, вот снова не существует, у гальюнной фигуры — женщины с бюстом, на который вставал даже на деревянный, символ свободы, попутного ветра, соляных брызг — так часто менялись выражения лица, что она выглядела живее некоторых бандитов из лагеря и уж точно эмоциональней всех, волосы развевались и складывались в разного вида причёски, от косы валькирии до жертвы электрического разряда, с мимикой это не сочеталось.
До поры к наблюдению за строительством сводилась вся его жизнедеятельность. Похоже, он был свидетелем от человечества, средний сын среднего сына или ещё что-то в этом роде, не сработала эта петля получения преимущества подобным и никаким иным способом. Дня три пришлось потерять, а потом вдруг отовсюду стал раздаваться лязг, топот, ультразвук. Детали корабля ломали об колено, и они, потеряв целостность, кажется, испарялись. В свете факелов и костров, освещений далеко не искусственных, если они возникают от взгляда, Т. видел глобальное снятие с места, и оно было не так уж и неорганизованно. Комплекс обслуживающих структур как будто утягивался под землю или с земли, точь-в-точь предметы покидают места, с вихрем и со скрипом. У него рябило в глазах. В двухколёсные тачки грузились одноколёсные, поверх них шатающиеся пилоны из глиняных мисок одна в другую, едва ли помытые, со светящимися во тьме останками похлёбки. В эпицентре сборов, то есть везде, словно шла кинолента, авиация, всё проносилось быстро и с характерным звуком, как всадники в битве, только здесь было лучше не уворачиваться, вообще резко не менять своей траектории движения.
С выходом в путь начали падать и метеориты, тогда он надел конкистадорский блин обратно. Его никто не останавливал, столпотворение качалось по флангам долины. Он пересекал её и не сбоку, и не делил условным пунктиром на две половины, лавировал, не изменяя направлению, не на нём было сосредоточено внимание.
Групповое надругательство в сафари-парке, потом выживание среди помёта, потом транспортировка и высокотемпературная обработка навыков на фундаменте странноватых рефлексов. Задний ход, поворот головы на 200 градусов, экстраординарное владение хвостом, самозакапывание, команды на тайлинском, китайском и таурегском, ориентирование в условиях негативной массовой реакции, как правило, страха и отвращения. Комендант любил кидать ему гуттаперчевые пенки, когда пленные возвращались с работ.
