Она села на дощатый пол, откручивать протез, давно заставив себя смириться с мыслью, что данная манипуляция, каждый раз проделываемая в цейтноте и, значит, в неприспособленных к этому местах, отторгает всякое отношение к ней как к женщине, вообще уже не говоря о приличиях, о том пиетете, изначально установленном пиком развития человеческой цивилизации на данный момент, о том почтении, давнем, успевшем приобрести дивные ростки, вроде отсылки к брачному статусу при обращении или стереотипов хрупкости. Нет, она здесь ходячий сейф, максимум носитель скептического взгляда на всё подряд, от утреннего моциона до причин сокращения светового дня. Закончив обход дома, он, разумеется, застал её в таком положении.
— Вздумали удавиться? — подошёл сзади Готлиб.
— Да, как раз искал, на чём писать записку.
Он стоял на перекрёстных планках табурета. Такой вопрос мог воздействовать гораздо сильнее, чем кажется на первый взгляд, мог оказаться рядом с понятием «в точку», мог оказаться по нему, но откуда-то взялись силы остаться невозмутимым, игнорировать всё, заложенное и не заложенное в предмете, может, он вообще просто ляпнул.
— Могу помочь. А не то ещё сверзитесь, кто тогда вселит в меня необходимость идти дальше?
— Буду только признателен.
Он нагнулся, потом присел, взялся за ножки у основания, Гавриил положил руку ему на голову, сначала просто, потом опёрся, Г. поднатужился и сдвинул вдоль стены, потом ещё и ещё.
На первом же развороте значилось: «Magister Leo Hebraeus». Все трое предвкушали результат опыта, не отрываясь от манишки между страницами, за края выступали более широкие оконечности карты, словно венерина мухоловка держала за яйца всё человечество.
— Не пересушить бы, — важно, раскрывая.
Все его подозрения вдруг подтвердились, вообще все, так глубоко впечатанные в сознание за последние дни, других не осталось. Что всё это разыграно ради него, отобрать лавку древностей, свести с ума, показать кончик Всеобъемлющей правды, Как образуются вихри, за которой он когда-то неосознанно, а теперь веря мерзким фикциям, но всегда, на протяжении всей жизни, охотился, полагая артефакты, раз уж они таковы, причастными… а потом запереть эту окованную железом дверь перед носом, чем доконать его, такого циничного и готового на всё, матёрого и непробиваемого, развившего специфическое и лучшее в мире чувство юмора, чёрное, оно чёрное, как и его степень ответственности за добро. Ладно, посмотрим, что будет дальше.
В Эльзас, точнее в окрестность его под названием Сундгау, в десяти милях от Мюлуза, Г. попал спустя четыре дня после событий в Ханау и двенадцать после прибытия на родину сиблингов, в край фёнов и эоловых отложений, под сень Вогезов и Шварцвальда. Имелась срочная надобность посетить некий траппистский монастырь Нотр-Дам д’Эленберг.
Трапписты, как он выяснил, являлись теми же цистерианцами, только из Ла-Траппе плюс приверженцами ригоризма. Соблюдать что-либо строго он не любил, однако так хотел опередить Л.К. и его прихвостня Прохорова, что нёсся во весь опор. Потом, прохаживаясь снаружи обители и долго оглядывая вынесенные клуатры и дормитории, коричневые и зелёные, совершенно унылого вида, он узнал, что монастырь основали ещё в XI-м веке, а именно мать папы римского Льва IX, графиня Эгисхайм, чтобы монахи тоскливо и долго пели за упокой души её сына Герхарда, одного из последних Этихонидов. Как он соображал, Этихониды для франков были как Плантагенеты для англичан или Балты для германцев, перебивая даже Меровингов и Нибелунгов.
Каменный мешок за без малого тысячу лет существования знал взлёты и падения, богатство и нищету, бывал и в иезуитском плену, и во владении торгаша из Мюлуза, и пансионатом для девушек. Семьдесят лет назад монастырь перешёл в руки цистерианцев. Предыдущий настоятель собрал больше роскошную, чем толковую библиотеку, в рядах которой, возможно, но маловероятно, и скрывалась искомая всеми книга. Кругом высились нефы, трансепты, часовни, процессионные кресты, аркбутаны, нервюры, аттики, контрфорсы, скриптории, аркады, апсиды, капители и каменные скамьи. Монахов насчитывалось около ста, ещё какие-то священники (а монахи что, не священники? — всё соображал он), да к ним некие светские братья. Всего более двухсот молящихся. Одним больше, одним меньше.
Раздобыв рясу с островерхим капюшоном и с сожалением выкинув котелок — был план переместить его на живот, что почти в любом ином месте могло бы прийтись ко двору, но только не здесь, — он затесался в их ряды и первое время таскался за толпой на молитву, на работы и редко в трапезную, запоминал путанность нагромождений, вызнавал, что мог, в первую очередь распорядок, ждал прибытия Л.К. и Прохорова. В отличие от него им не требовалось скрываться и силиться по интерпретации смысла уразуметь не то немецкий, не то французский. Вскоре он пришёл к выводу, что более всего здесь изрекают на латыни, да и то лишь избранные, но в основном, конечно, молчат.
