Сегодня над долиной собрались звёзды, какая-то галактика наползла на другую, какая-нибудь там струя била поперёк луча зрения, тогда казалось, что вокруг плато человек больше не лучший убийца на Земле. По верхушкам сикомор и чинар постреливал сквозняк, слетевший с очень большой высоты. У подножия вельда было безветренно, тени узки, лёжа под открытым небом, он находил их хищными и сам от этого немного свирепел. У чалмы одинаковая толщина по всей окружности, так с собой всегда имелась подушка, до боли привычная, угла хватало видеть вдалеке гнутые носки чувяков, плохо различимые в сумерках. Ложась под гортензию после отжиманий на пальцах, ста сорока подходов с уменьшаемым количеством повторений, он уже чувствовал тревогу. Днём обратил внимание, что стены монастыря больше не жёлтые по преимуществу, а серые, будто ветер стесал дернину с хребта. Кроме того, он не смог ответить себе, сможет ли уйти уже даже не по своей воле, а если понадобится в ином смысле, если не будет другого выхода. Такие мысли — начало конца. Хоть есть окно не торопясь обмозговать ситуацию, кто это настолько невероятный, что вложил в книгу манифест к нему, не показываясь при этом сам? Он не привык к интригам большого мира, его убивало подобное вероломство, а ещё более его очевидность. Да блажь это всё, да нет, не блажь, да нет, блажь и ещё раз блажь, ко мне же так просто не подобраться. А если у них антихартия? И что это может быть за инструмент или вообще что-о-о-о-у? Мысль почти закольцевалась, он не мог позволить себе углубляться в предмет столь непосредственно, ведь это означало бы растрачиваться, всё равно что любить кого-то, без разницы каким, пускай хоть отеческим чувством. И к чему здесь этот странный трискелион в углу форзаца?
Сразу за пальмовой рощей начинались кресты, эти палки христианства, отмечали местоположение. Их, вероятно, искали, странно, что не тревожили это уединение. Д. копал ямы от ильмовника к молу, но разрасталась и роща, насыпь не во всякий год вела себя смирно, таким образом, часть кладбища была погребена, один участок оказался глубоко в посадке, из дальних могил росли пальмы, из бруствера — кресты. Он отдавал себе отчёт, что малость не уследил, однако не хотел об этом думать, предпочитая успокаивать себя намерениями со дня на день взяться за карту кладбища и всякий раз понося сестёр, отвлекавших его в решительный для монастыря час.
Сбросил тело на жёлтую литосоль, вонзил лопату, они опустились на бревно неподалёку — отвалившийся от насыпи крест — смотреть, как он, не зная усталости, вздымает уступ, подобно директору Всеобщей компании Суэцкого канала, который не укладывается в срок, вгрызается, словно Гаргантюа, отбрасывая на бок, вгрызается, словно грифельный стержень в жерло карандашной заготовки. Скинул одежду, оставшись в одних бальзамированных обмотках. Всё утро он приседал то на одной ноге, то на другой, под конец держась за алтарь, но сейчас этого как-то и не чувствовалось.
Они были объяты страстями, которые с годами только наслаивались, преломлялись и делали весьма прихотливую спираль, вроде макромолекул с угла зрения получившего в лоб копытом. Он навсегда привязан к книгам, в то же время его делили отнюдь не они. Мирка, конечно, была не такая наглая и не такая амбициозная, думая, что всё ещё отвечает за неё, как в детстве, когда их носило по пустыням с бедуинами, два одинаковых силуэта в хвосте каравана, самум держит рвань накидок на юго-восток, рука сжимает отвороты у горла. Оберегала, как могла, чтобы никто не раскусил способностей, а каждый третий араб, с которым пересекался путь, хотел растлить. Мать их ничем не окружала, но хотя бы познакомила.
Он, казалось, жил и жил, жил и жил, жил и жил, иногда связывая это с документом, иногда думая, что не так уж много и прошло, сколько там, лет десять? а то и меньше, может, у него особенная наследственность и скудные затраты энергии, непобиваемые этой промышленной революцией. Постепенно отвергаемая им система доведения до веры и её непроходящего поддержания оказалась не столь уж и цепка, хотя, может, этот курс молодого хранителя, по итогам которого он обставил потенциальных скевофилакса и сакеллария, был банальным убийством времени, а служения в чине — баловством, наполовину волокитой, наполовину встройкой индивидуальности в страту, да и у него она оказалась слишком бурляща, или как ещё это понимать? Как относиться к его согласию помогать, по сути, туркам? Что он вообще за человек, для чего позволил должности взять верх? Ещё эти странные женщины… Деукалайон вскинулся под чинарой, как мало анализировал он их соседство… к чему это всё, ведь он хотел не так… да, не так, но жизнь засосала. Попробуй, пособирай книги, не плутая в сюжетах ежесекундно, а там такого понаписано, может, врут, а может, это их личный опыт.
