— Нет… Нет, я не могу остаться. Мне хотелось бы спросить… Вы когда-нибудь знали человека по имени Харгреб?
Кресс ждал. Он пытался заглянуть в глаза незнакомца, но тот старательно отводил взгляд, словно был чем-то опечален и измучен…
— А Криилье? Это имя вам ничего не говорит?
Кресс не ответил сразу. Он поставил корзинку на землю и спросил:
— Вы Свей?
— Да.
— Тот, кого звали Харгребом, умер.
— Умер? Почему?
— От старости. Я был совсем юным, когда вы улетели. Харгреб ждал вас… Он все время вспоминал битву у Опикуса, которую должны были выиграть люди… Ее выиграли?
На лице Свея мелькнуло удивление. Потом на нем осталась только печаль.
— Нет, там мало что изменилось, — пробормотал он. — У вас прошло много времени, а у нас… Мы едва успели отвоевать несколько миров.
Кресс опустил голову. Глаза человека его уже не интересовали.
— А Криилье… Что стало с Криилье?
— Она… тоже умерла.
— Правда? Вы не лжете мне?
— Нет. Зачем? Криилье погибла в тот день, когда чужаки сожгли деревню.
Свей молча кивнул. Теперь он смотрел на океан, на багровый закат. Потом его глаза остановились на девушке, и он улыбнулся.
Свей чего-то ждал, в нем бродило какое-то неясное желание. Старик больше ничего не говорил. Просто наклонился и поднял корзинку.
— Харгреб, наверно, часто приходил сюда?
— Зачем вам знать об этом? Зачем задавать вопросы после стольких лет?
В глазах старика сверкнул гнев. Свей даже отступил на шаг.
— Вы думаете, у вас есть какое-то право на этот мир?
Вам нравится возвращаться сюда, когда вы устаете от войны? Время для нас и для вас течет по-разному. Приходя, вы будете испытывать лишь печаль. Поверьте мне, юноша, и возвращайтесь к своим битвам.
Свей кивнул, протянул было руку, потом, не окончив жеста, повернулся и пошел прочь.
Кресс долго стоял, глядя ему вслед.
Он думал о стоящей рядом девушке, о том, что мог бы сказать гостю. Но он знал, что время быстро заглушит упреки совести.
— Пошли, — сказал он наконец. — Мы опоздаем домой.
Но девушка не двигалась. Она смотрела на небо, в котором таяла белая полоса.
— Он улетел, — добавил Кресс.
В сердце его осталась грусть. Он сам не знал, правильно ли поступил.
— Почему он спрашивал о матери?
Кресс положил руку на плечо девушки и промолчал. Неужели сомнение запало и ей в душу? Почувствовала ли она что-то, какую-то особую связь со звездолетчиком? Он нахмурился. Все давно умерло.
— Пошли.
И побрел в сторону города. Девушка постояла немного и побежала вслед за ним.
Сегодня я опять видела ту Другую. Она стояла под окном, размахивала своими длиннющими руками и говорила, говорила. Губы ее непрерывно двигались, но ничего не было слышно. Конечно, разве услышишь что-нибудь через окно? А потом она уперлась в стекло всеми своими руками и стала давить. Я испугалась, нажала кнопку, ставни захлопнулись. А ведь я знаю, что она все равно не сможет войти. Никто не сможет.
Отец рассказывал, что когда-то, давным-давно, стекла в окнах можно было разбить. Не могу в это поверить, но отцу лучше знать. Он говорил: нам очень повезло, что пузыри пришли сейчас, потому что появись они в прежние времена, все погибли бы. Дома тогда были совсем не такие, и не было слуг. Никому не удалось бы спастись от пузырей.
Это отец сказал мне, что я должна обо всем написать, когда вырасту большая. Он говорил: «Надо писать для тех, кто будет жить после нас». Ведь когда-нибудь люди найдут средство против пузырей, и все снова станет как прежде. Отец говорил мне: «Люди должны узнать, что было с нами, когда пришли пузыри. Поэтому ты должна обо всем написать, Моника, когда вырастешь большая, когда меня не станет». Наверное, отец не думал, что его не станет так рано. О, если бы только он не вышел на улицу, если бы не вышел!
Когда вырастешь большая, говорил он. Сегодня мне исполнилось шестнадцать — значит, я уже большая, и утром я начала эти записи.
Отец и сам много писал. Он рассказал, как пришли пузыри, и каким был мир прежде. Я-то ничего об этом не знала, только то, что рассказывал отец. Я родилась сразу после того, как появились пузыри.
Отец рассказывал, что много людей умерло в первые же дни, очень, очень много, пока наконец все не поняли, что бороться с пузырями невозможно, что если не хочешь умереть или стать Другим, то единственное спасение — не выходить на улицу.
Мой отец понял это сразу, поэтому мы все уцелели. Он говорил мне, что раньше это было бы невозможно — совсем не выходить из дому, люди умерли бы с голоду. Тогда мясо не росло в чанах, а овощи в бочках, и не было слуг, которые все делали. Оказывается, в прежние времена люди всем занимались сами, они сажали овощи в землю и выращивали животных, чтобы было мясо.
Вот смешно, а я даже не знала, что такое животные. Отец мне объяснил и показал картинки в старых книгах. Какие они чудные! Даже не верится, что такие бывают.
Сегодня утром я пошла в библиотеку, посмотреть старые книги, но теперь, когда отца больше нет и некому объяснять, многое мне непонятно.
