Поезд тронулся, а женщина заревела, не отпуская ладоней от лица. С минуты на минуту мог появиться ее муж во «взглядо-непробиваемых» очках, и тогда силы бы резко перераспределились. Но мне было не до того – проклятая пуля под лопаткой словно тянула меня за поездом. Все краски пожухли, и если бы не адреналин, гуляющий по венам, то депрессия наверняка парализовала бы тело и мозг.
– Эй, ты, – я так и не знал ее имени, – сейчас ты обернешься ко мне спиной и пойдешь прямо через рельсы напрямую в джунгли. Я всегда буду сзади, не сводя глаз буду смотреть за тобой. Понятно?! Я буду идти след в след, а сейчас – вперед!
«Такая была жизнь, реальная жизнь, – сокрушался мой рассудок. – Ну, кто меня тянул сбежать? Зачем, зачем?»
Повернись сейчас пленница и ударь как следует своей ручищей, я бы не сопротивлялся: так тоскливо и несносно было на душе. Я отчаянно не понимал или не помнил, зачем я ушел из замечательного места, где внутри вагона умещался удивительный мир: веселая компания, поляна для игры в мяч, собственная семья, соседи, с которыми можно было так мило соперничать. У меня, в конце концов, была работа, за которую платили реальные монеты. Мне даже показали сад и могли показать еще… Хотелось завыть во весь голос. Я, идиот, вернулся к рабской жизни, без оплаты, без уважения, с риском быть изувеченным и вообще убитым джунглями. Cвой внезапный, скоропалительный выбор зеленой тюрьмы я не мог, не в силах был понять!
Женщина вздрогнула и покосилась. Наверное, я и вправду бредил вслух.
– Теперь будешь мучиться, аспид! – сквозь зубы процедила пленница.
– Дорогая… мисс, – зазвучал мой подрагивающий голос, и я не знал, надо ли утруждать себя всякими оправданиями и в итоге получить от жены Ребела какой-нибудь неприятный выкрутас, – короче, ваше дело малое. Отойдем подальше, и я вас подкину на дерево. Муж не сегодня-завтра найдет, а я тем временем пойду дальше.
– Ты трус! – не боялась меня здоровячка. – Нашел кого в заложники брать! И сгинешь на нашей земле, потому что трус; в эту сторону болота и плешивая земля, непослушная!
– Не надо мне… я и так получил под лопатку!
– Все едино сгинешь! Поезд будешь свой вспоминать, как райского посланника, и чем дальше, тем больнее. Ох, и незавидная для мужика смерть!
– Не надо, а! Что за пуля такая окаянная? Крови нет, но всю душу выжигает!
– Откуда у тебя душа, раб, – женщина повернулась ко мне полубоком и заслонила лицо, – при чем здесь вообще душа? Все в толк не возьму – зачем ты с поезда полез, ненормальный?!
– Иди, мисс, иди, – и вполголоса добавил, – другие разве не сходят?
– Нормальные люди туда в очередь стоят. Сходят… скажет тоже! Рос ты маменькиным сынком, да и терпеть не выучился. Неужели тебе красавицы там не нашлось? Пусть бы и жена капризная, так привыкнуть можно! Дитенка, поди, тебе выдали, что тебе еще надо? Для рабского племени этого выше крыши!
– Женщина, как тебя там…
– Беатрис!
– Вот, Беатрис. Больно мне, внутри все больно. Разве такое непонятно?!
– Будет хуже. Начал непослушание, забрался на поезд – так продолжай. Нет, он у нас умный, прыгать вздумал, исправляться решил! Теперь помучайся, тебя не жалко, нисколько не жалко. Глупых рабов и близко нельзя к поезду!
– Ты, Беатрис, как со мной разговариваешь?! Я тебя захватил, и если бы не боль, то не посмотрел бы, что ты слабого пола, – вернулась бы домой в синяках…
– Не смеши, – перебила она, – только твои глаза проклятые. Без них ты не страшен и мышам. Маменькин сынок, вот кто!
– А ну, пошла отсюда, – я чувствовал, что заливаюсь краской, – убирайся, не могу тебя видеть!
– Это как скажешь… – женщина проворно попятилась бочком и стала исчезать в джунглях.
– У, зараза! – я дышал тяжело и часто, и это возбуждение заглушало мою боль. Надо было посильнее злиться, поэмоциональнее. – Не-на-ви-жу, дура!
«Как лихо обхитрила?! Сначала вывела из себя, и теперь ее уже нет! Так и мужа своего в ежовых рукавицах держит… ах, зачем же я прыгал с поезда?! Моя супруга была куда деликатнее этой…»
Брел я, не замечая необычных деревьев, густых лиан и даже зверей, рыкающих и шипящих. По темноте, застывшей между ветвями, я стал догадываться, что скоро надо прятаться на ночь, а скрываться некуда. Если не соврала Беатрис, впереди болота, а это хуже всего. Назад тоже опасно. Жизнь, заметно потускневшая, – все равно жизнь, и надо найти смысл, найти, зачем прямо сейчас я живой: все потеряно, но я-то продолжаю дышать! Раньше хоть работа была, а теперь… вот я аристократ недоделанный! Ни титула, ни семьи, ни работы, даже инструменты пропали.
