«Платье» – книга о том, как мир сходит с ума, но любовь и юмор все еще способны его спасти.Однажды вечером, перед тем как накрыть на стол, Изабель дарит мужу платье. Она хочет, чтобы Жан-Пьер надел его к ужину. Он не может понять – это плохая шутка, жена заболела или мир так сильно изменился? Но скоро придут гости и счет идет на минуты. Жан-Пьера ждет череда фантасмагорических поворотов: платье в цветочек в коробке, испуганные гости, попытка удушения соседа (этим же платьем). Но об этом позже. Жером де Вердьер ставит под сомнение адекватность происходящего вокруг и исследует отношения пар, высмеивая как блаженных прогрессистов, так и угрюмых консерваторов.В математике и логике есть метод reductio ad absurdum, или «доведение до абсурда» – это прием, которым доказывается несостоятельность какого-нибудь мнения таким образом, что или в нем самом, или же в вытекающих из него следствиях обнаруживается противоречие.Жером де Вердьер в своей книге «Платье» применил этот метод к современности, и получился роман, наполненный острыми диалогами, французским юмором, иронией и гротеском – настоящий триумф абсурда.Можно смело сказать, что Жером продолжает традицию Эжена Ионеско и Сэмюэля Беккета.
Прогресс человечества измеряется уступками, на которые безумство мудрецов идет ради мудрости безумцев.
Jérôme de Verdière
La Robe
© Le Cherche Midi, 2022
Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates
© Липка В., перевод на русский язык, 2023
© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023
Это свалилось на него, хотя он даже ничего не заметил. А могло на вас. Или на меня. Но свалилось на него. Такого же, как все остальные.
На циферблате – восемнадцать часов четырнадцать минут (и пятьдесят три секунды – если быть совсем точным). Через семь секунд, в восемнадцать пятнадцать, то есть когда вы дочитаете до конца эту фразу, жизнь человека заложит крутой вираж.
– Я умираю от усталости!
На Жан-Пьере видавший виды плащ. На лице тоже невероятная усталость. Швырнув на комод у входа ключи от машины, он рухнул в гостиной на диван. Не нашел в себе сил даже сбросить «хламиду». Именно так называла его плащ Изабель, которая сама ему его и купила лет пятнадцать назад. В качестве подарка на день рождения. Роскошный и дорогущий «Берберри», придававший мужу, как ей казалось, таинственный вид. «Ну просто супер! У тебя такой вид, будто ты только что сошел со страниц романа Модиано!»[1]
Но с тех пор прошло много лет. Теперь она без конца жалуется на эту антикварную одежку. «Он свое отслужил, выбрось его или отдай какому-нибудь клошару!» Так-то оно так, только вот Жан-Пьеру его хламида нравится по сей день. Да, немного вытерся воротник и обтрепались рукава, но это ведь почти незаметно. Да и потом, он к ней привык. С первых сентябрьских дождей и до робких в своей ласке поползновений апреля она для него превратилась во вторую шкуру. Сорвать с него этот плащ было сродни содрать живьем кожу.
Положив на подлокотники дивана широко раскинутые в стороны руки, вытянув вперед ноги, в аккурат вровень с грудью, и чуть запрокинув голову, Жан-Пьер похож на Христа – Христа в бежевом плаще, пригвожденного к дивану.
На журнальном столике лежит подарочный пакет, не давая закинуть туда ноги. Это еще что такое? Задать вопрос вслух у него нет сил – как и подвинуть пакет чуть в сторону носком ботинка, чтобы освободить место. Тогда он закрывает глаза…
– Я умираю от усталости!
Есть от чего. Жан-Пьер больше пяти часов парился в лишенной окон аудитории на подземном этаже одной из башен Ла-Дефанс[2]. Ему полдня вколачивали знания на тему «Дизайн-мышление: как развить творческий потенциал».
На сцене паренек лет тридцати без пиджака и с трехдневной щетиной на физиономии фланирует туда-сюда с микрофоном в руке на манер комиков из «Комеди Клоб Жамель». В роли публики – два десятка менеджеров высшего звена агентства «Ком’Бустер». Тон этот тип задал с самого начала.
– Сегодня я требую, чтобы вы взбунтовались и восстали, нарушив любые правила… Все согласны?
Звучат несколько робких ответов.
– Я не расслышал… Вы согласны или нет?
И будущие эксперты по креативному развитию понимают, что им придется подчиниться тому, кто несколько секунд назад требовал от них совершенно обратного, то есть неподчинения. Подобное противоречие его даже не удивляет. Но по примеру всех остальных он издает звучное «да», вливающееся в общий хор восклицаний коллег, в той или иной степени восторженных. На таких вот семинарах надо отдаться на волю волн, слушать и одобрять каждый раз, когда это от тебя требуется. И дожидаться конца, надеясь, что все закончится быстро… А потом возвратиться домой.
Заложив фундамент, аниматор выдает себя за историка:
–
«Что-то долговато она добиралась к нам через Атлантику, целых сорок лет», – думает Жан-Пьер, не осмеливаясь высказать свою мысль вслух. У него был бы глупый вид. Все, кому не лень, знают, что Франция, побыв какое-то время в авангарде, давным-давно взяла в привычку не торопиться со всякими революциями. Так что лучше помолчать и послушать, в чем же, собственно, состоит это прославленное «дизайн-мышление». А состоит оно, если в двух словах, в том, чтобы труженики одного и того же предприятия писали на заданную тему все, что в голову взбредет. А потом читали в «кругу доброжелательных слушателей» (этот момент методист подчеркнул особо), чтобы вычленить основополагающую идею, облечь ее в «концепцию» и предложить клиенту.
– Подумаешь, – ворчит Жан-Пьер, склонившись к соседу, – по сути, все это его «дизайн-мышление» – не что иное, как сборище трех балбесов, вооружившихся блокнотами и карандашами; лично я в упор не вижу здесь ничего революционного.
