Она заплатила за входной билет, вежливо отказалась вступать в клуб друзей искусства и почти побежала на выставку, где ее ждали вышивки Мириам. Согласно брошюре, которую вручали с билетом, выставка была разбита на три пространства. Зал экспозиции, освещавшей исторический контекст, Энн обошла стороной, потому что знала о Мириам больше, чем любой профессор истории. Во втором зале показывали короткометражный фильм, который повторяли каждые десять минут. Энн не стала задерживаться, особенно узнав, что для фильма у Мириам даже не взяли интервью.
В первые два зала можно вернуться потом, после вышивок. Она пошла дальше, сгорая от нетерпения, и оказалась перед панно «Ужин. Шаббат», который Мириам впервые набросала на листе бумаги, сидя на кухне Энн пятьдесят лет назад.
Конечно, Энн видела репродукции, но они не могли подготовить ее к изображению настолько живому и яркому, что люди на нем казались более реальными, чем незнакомцы вокруг. Она стояла и смотрела, и вдруг поняла, что смотрит на саму себя. Ей не старше двадцати пяти, волосы цвета мармелада, на лице ни морщинки.
Энн потеряла счет времени. Сколько она уже стоит здесь, чувствуя то радость, то горе? Ее подруга думала о ней еще долго после расставания. Мириам ее не забыла.
Она обошла зал, полюбовавшись каждым из пяти панно, а затем вернулась к первому. И только когда каждая его деталь прочно отпечаталась в памяти, Энн ушла.
Что она сказала бы Мириам, будь у нее возможность?
Она сказала бы, что жила счастливо. Что ее дочь тоже счастлива, вышла замуж за хорошего человека, и у нее родилась дочь.
Она рассказала бы Мириам о Хизер, своей единственной внучке, свете ее жизни. Одна улыбка этой девочки стоила больше, чем все, что Энн оставила позади, и у нее никогда, ни разу за долгие годы не было причин пожалеть о содеянном. От прошлой жизни почти ничего не осталось. Несколько тарелок с розовым узором, бабушкина чашка с блюдцем, немного фотографий, вереск в саду. Образцы вышивок, все еще скрытые от глаз, все еще ненавистные. Дочери она их никогда не показывала. Та начала бы задавать вопросы, на которые Энн не могла ответить даже спустя полвека.
Вышивки она оставит Хизер. Придя домой, снимет контейнер с верхней полки платяного шкафа, посмотрит на образцы в последний раз, позволит себе вспомнить, а потом спрячет их навсегда. Только на этот раз сверху будет надпись. Для Хизер.
Светило солнце, в воздухе пахло весной. Стоял прекрасный день, первый день весны, и скоро зацветет вереск из Балморала.
У Энн есть любящая семья, ей удалось чего-то добиться. Она выстояла. Она жила счастливо. Она и сейчас была счастлива, греясь в лучах солнца весенним днем, чувствуя удивление и восторг от вышивок Мириам, восхитительного секрета, которым можно наслаждаться.
Этого достаточно.
К обеду почти все было готово. Мириам и Рози, помощница по дому, приходившая каждое утро, отполировали серебро, вытерли пыль с бокалов и расстелили на столе лучшую скатерть. Эту скатерть Мириам вышила для первого Рош ха-Шана, который они с Уолтером праздновали вместе. Тут и там виднелись пятна, и дети часто говорили, что скатерть пора отдать в музей и хранить для потомков.
Чаще всего Мириам старалась не думать о том, как сильно по нему скучает. Она постоянно думала об Уолтере, а когда оставалась в квартире одна, говорила с ним, как если бы он все еще был рядом и внимательно слушал. Они долго и радостно жили вместе, и Мириам почти уверена, что однажды снова увидит его лицо. Иногда ранним утром, в тихие минуты между сном и явью, она позволяет себе помечтать об этом моменте. Он ждет ее, слегка сутулясь, его волосы сияют на солнце, а бледно-голубые глаза смотрят на нее с теплотой. Она протянет ему руку и…
Нет, сегодня нет места для печали. Сегодня начало нового года, вскоре ее дети и внуки соберутся на ужин. Даже Дэниел примчался домой на каникулы, хотя лишь две недели назад переехал в Нью-Йорк. С ее стороны настаивать было эгоистично, однако Мириам решила воспользоваться привилегиями главы семьи.
Еду большей частью принесут гости, за исключением, конечно, бабушкиной пятничной курицы, которую Рози помогла приготовить накануне. На Рош ха-Шана курицу есть не полагается, но чернослив был сладок, как воспоминания, которые он вызывал, и Ханна обожала это блюдо. Ханна, младшая из правнуков Мириам, еще достаточно мала, так что ей нравилось обниматься с бабушкой, сидя в большом старом кресле Уолтера. Когда придет Ханна, они вместе устроятся в кресле и станут болтать по-французски, и Мириам расскажет о том, как праздновала Рош ха-Шана, когда она сама, Мими, была совсем маленькой девочкой.
Вчера она сняла со стены спальни одну из своих любимых вышивок и завернула ее в ткань, чтобы отправить в Америку с Дэниелом. Он передаст вышивку Хизер, когда она приедет его навестить. Мириам никогда не выставляла это панно. Раньше она думала, что ей жаль расставаться с вышивкой, но она ошибалась. Теперь она поняла, что ждала Хизер.
– Мими! Мими! Ты где? – послышался из коридора тонкий голосок Ханны.
