– Хорошая тренировка перед рождением ребенка, – улыбнулся Беннетт. – Я и раньше спал очень чутко.
Руби, насколько могла, подалась вперед и сосредоточила внимание на Мириам.
– Каз почти ничего о вас не говорит. Мы знаем только то, что вы француженка.
– Я вышивальщица, – сказала Мириам. – Работаю у Нормана Хартнелла.
– Неужели? Значит, вы…
– Нет, Руби, – прервал ее Уолтер. – Не делай такое лицо. Никаких вопросов о королевской свадьбе. Вообще.
– Хорошо. – Руби улыбнулась. – Я бы не стала спрашивать. Не сомневаюсь, что вам запрещено разглашать подробности.
– Спасибо.
– Тем не менее у вас интересная работа. Трудно ли научиться вышивать?
– Столько времени прошло, – начала Мириам и осеклась. Прошло всего восемь лет, не так уж много. А казалось, целая жизнь. – Я стала подмастерьем в четырнадцать, и тогда вышивать мне совсем не нравилось. Может, потому, что я впервые была вдали от семьи, и я… Не знаю, как это по-английски.
– Тоска по дому, – подсказал Беннетт.
– Да. Много ночей я плакала и мечтала поехать домой, спать в своей кровати.
Вдали звякнул колокольчик.
– Нас зовет Кук, – объяснила Руби. – У нее больные ноги, а звонить в колокольчик проще, чем ковылять из кухни. Хотя лично я иногда чувствую себя ковбоем на ранчо.
Столовая походила на остальные комнаты. На столе их уже ждали тяжелые серебряные приборы, бело-голубой фарфор, кружевные баттенбургские салфетки вместо скатерти и в центре сверкающая хрустальная чаша с узором из белых хризантем. Обед начался с супа из протертых овощей, затем подали дичь с тушеными грибами и луком-пореем. Десерт напомнил Мириам сладкие французские гренки, только вкус у него был насыщеннее и слаще.
– Хлебный пудинг, – пояснила Руби. – Любимое блюдо Беннетта. Готова спорить, на него ушел весь наш запас яиц.
Мириам было приятно слушать, как Уолтер и Беннетт обсуждают последние события в мире, как Руби то и дело вставляет несколько слов, и восхищаться очевидной привязанностью, которую испытывали эти трое друг к другу.
После обеда Уолтер и Беннетт остались, чтобы помочь Кук убрать со стола и вымыть посуду. Мириам тоже принялась собирать стаканы, но Беннетт тут же их отобрал.
– Гости не имеют права работать – так принято в нашем доме. Вы можете составить Руби компанию в гостиной или прогуляться в саду. Обещаю, собаки вас не потревожат.
Как бы Мириам ни хотелось провести время с Руби, ей требовались несколько минут уединения.
– С удовольствием посмотрела бы на сад. Куда мне идти?
– Дверь в конце коридора. Чем дальше от дома, тем гуще заросли.
Сад, с трех сторон ограниченный стенами дома, был разбит на ровные грядки овощей и зелени. Плетистые розы с увядающими цветами взбирались по кованым решеткам, установленным в середине каждого участка сада, а вдоль южной стены росли шпалерные фруктовые деревья. Мириам обошла весь сад, разглядывая цветы и травы, а затем встала в центре, повернув лицо к солнцу, чтобы вдохнуть аромат зелени.
Подошел Беннетт.
– Тут красиво, – сказала она.
– Дело рук моей матери, вдохновленной воспоминаниями о детстве в Нормандии.
– Так вот почему у вас нет акцента!
– Маман была непреклонна. Дома разрешался только французский. В итоге это сослужило мне хорошую службу. – Беннетт поймал ее взгляд. – Во время войны я был во Франции. Видел ужасные вещи. Вряд ли я когда-нибудь смогу их забыть.
Она кивнула, не совсем понимая, к чему он ведет.
– Думаю, вам довелось видеть что-то похуже. И пережить.
– Как вы узнали?
– Догадался. Я уважаю ваше решение не говорить о прошлом. Однако если и есть место, где можно говорить, это наш дом.
– Я хочу ему рассказать. Правда.
– В нем нет ни капли ненависти. Совсем. Впрочем, вы это уже поняли.
– Уолтер очень важен для меня, – прошептала она. – Он стал мне дорог.
– Понимаю. И все же вам… Привет, Каз! Не слышал, как ты идешь.
– Да, вы двое улизнули втихомолку. – В руках Уолтер держал пальто Мириам. – Пойдем на прогулку? Кук заверяет, что скоро быть дождю.
– Отличная мысль, – поддержал Беннетт. – Я бы к вам присоединился, но мне нужно следить за Руби. Ей по лестницам не подняться.
Уолтер повел Мириам вниз с холма через заросшую буками рощу на луг, пересеченный тропинками. Они шагали молча, солнце грело им спины, и через несколько минут Уолтер взял ее за руку.
– О чем вы с Беннеттом болтали?
– О Франции. О войне.
– Так я и думал. – Он на мгновение стиснул ее руку. – Когда тебя напугали собаки, ты сказала, что раньше их любила. Раньше.
– Да. До того, как меня арестовали. До заключения в Равенсбрюке.
– Там держали собак для охраны, – процедил сдавленным голосом Уолтер. Он зол, догадалась Мириам, так зол, что едва может говорить.
– Да. – Они шли дальше, и она поняла, что нужно рассказать ему остальное. – Ты должен знать еще кое-что. Я еврейка.
Он еще сильнее стиснул ее руку и не отпускал.
– Я подозревал.
– Почему? – Как вышло, что Уолтер совсем не удивился?
– Детектив из меня неважный. Но ты говорила о бабушкиной курице по пятницам. И твое имя. Мириам – не совсем типичное имя для католички. Прибавил твое молчание о жизни до войны и догадался.
