– Почему ничего не сказал?
– Не хотел давить. Ждал, когда ты решишь открыться.
– И тебе все равно?
– Правильнее спросить, не мешает ли это мне. Тогда я отвечу: нет, не мешает. Однако мне не все равно. Даже очень.
– Я не понимаю.
– Твое происхождение – часть тебя. Как я могу узнать тебя по-настоящему, не зная, что ты еврейка?
Уолтер прижал ее руку к своей груди и крепко обнял Мириам. Он ждал, пока она выплачется, а когда рыдания сменились редкими всхлипами, протянул ей мятый носовой платок.
– Клянусь, он чистый.
Она вытерла глаза и высморкалась, а затем снова взяла его за руку.
– Ты не против еще немного прогуляться?
– Конечно, нет. Может… хочешь рассказать мне о своей семье? Где ты выросла?
– В Коломбе, недалеко от Парижа. У нас был маленький домик на улице Серизье. Родители матери жили на соседней улице.
– Значит, дружная семья.
– Да. – Помолчав, Мириам спросила: – Ты слышал о деле Альфреда Дрейфуса?
– Конечно.
– По словам отца, именно тот судебный процесс заставил его родителей сделать выбор. Они могли быть либо французами, либо евреями. И выбрали Францию. Отец, полагаю, тоже. В нашем доме ничего не напоминало о нашем происхождении.
– Понятно.
– А родители матери были набожны. Пока я росла, каждую субботу в их доме проводился Шаббат, и бабушка подавала ту самую курицу. Мое самое любимое блюдо.
– Что случилось потом?
– Бабушка умерла, когда мне было двенадцать. Субботние ужины прекратились. Отец за нас боялся. Мы видели, что происходит в Германии.
Уолтер взял ее руки, накрыл своими большими ладонями, и Мириам почувствовала себя в безопасности. Она открыла ему дверь в свои воспоминания – ровно настолько, чтобы Уолтер увидел лицо ее отца и написанный на нем страх. Ради нее Уолтер проглотил это знание словно яд.
– Ты покинула дом родителей в четырнадцать лет. В каком году?
– Весной тридцать восьмого. Папа постоянно твердил, чтобы я никому не рассказывала о своей семье. Я ему возражала.
– А после начала оккупации?
– Провели перепись. Французских евреев пересчитали, переписали наши адреса. Папа этого ожидал, потому что его предупредил друг, работавший в полиции. Отец неожиданно приехал в Париж, ждал меня у дома, а потом отвел в кафе и рассказал, что нам грозит. Они с мамой не могли избежать переписи, их в городе все знали. Кроме того, им нужно было заботиться о дедушке, который уже не перенес бы переезд.
– Тебя тоже внесли в перепись?
Мириам покачала головой.
– Отец сделал мне фальшивые документы. Я стала Марианной Дессен, родившейся в небольшом городке в провинции Овернь. Когда-то мы ездили туда, поэтому я немного помнила те места. Отец велел мне уйти из мастерской «
– Трудно было найти новое место?
– Ничуть. Через неделю я устроилась в «
– И выжила, – проговорил Уолтер, вытирая глаза другим платком, таким же мятым, как первый.
Они вернулись в сад. Уолтер усадил Мириам на каменную скамейку, и только тогда она поняла, что вся дрожит. Уолтер обнял ее за плечи одной рукой, а второй сжал ее ладони. Всех этих слов она никогда не произносила вслух. Она так устала держать их в себе.
– Только после войны я выяснила, что с ними стало. В сорок втором году их арестовали. В июле. И отправили на велодром «Вель д’Ив», что в центре Парижа.
– А потом? – прошептал Уолтер, прижавшись щекой ко лбу Мириам. Он склонился над ней, защищая, как мог.
– Вряд ли я когда-нибудь узнаю. Вероятно, этапировали в Освенцим.
– Дорогая моя. Мне так жаль, что не передать словами.
– Я вижу велодром во снах. – Мириам торопилась вытолкнуть слова, сбиваясь и хрипя. – Хотя я там никогда не была. Ни до войны, ни после. Я вижу велодром и тысячи людей, которые там погибли. Папа, мама, дедушка… Они понимали, что их ждет.
Его руки так крепко обняли Мириам, что стало трудно дышать.
– Я думаю об этом постоянно. Как все происходило. Сначала на велодроме, потом в лагерях. Дорога смерти на восток. Я вижу их, они приходят ко мне – через время, через расстояние. Чтобы я стала их свидетелем, стала их голосом, чтобы я могла открыть миру правду.
– И ты расскажешь? – прошептал Уолтер.
Она так много ему сказала. Несомненно, он поймет, что она задумала сделать. Задумала сотворить.
– Есть задумка… Мне нужно тебе показать, это очень сложно выразить словами. Мы можем вернуться в дом?
– Конечно.
Уолтер отвел ее в библиотеку, где Мириам вынула из сумки сверток, с которым не расставалась уже несколько недель.
