Шли дни, но я мог думать только о раке, пожирающем Пеллонхорка, и конце всего, ради чего я жил. Иногда у меня получалось расслабиться на несколько минут, рассчитывая движение воды в широких реках, представляя, что отец рядом и мы оба едим мамино сладкое печенье, но это были единственные краткие передышки. Каждый вечер Пайрева возвращалась домой и спрашивала, как идут дела, а я не мог собраться с духом, чтобы ей ответить. Она ложилась в постель, а я в отчаянии сидел за пьютерией. Когда Пайрева засыпала, я заходил в нашу спальню и смотрел на нее, и в эти отчаянные дни и ночи проводил все больше и больше времени, бродя по Песни, оставляя фантомные следы советов и ответов.
Я возвращался к проблеме, но не мог сконцентрироваться на ней. Что будет, если Пеллонхорк говорил правду – если все умрут, когда умрет он? Если это вирус или какая-то болезнь, останутся здания. Останется Песнь, которую будут транслировать работающие на солнечных батареях спутники, похожая на какое-то призрачное создание, разговаривающее само с собой в темноте. Пусть даже никто не будет с ней взаимодействовать, она продолжит исполнять свои алгоритмы, автоматически проверяя и перепроверяя, отражая, и создавая, и пересоздавая.
Однако питавшие ее люди пока что существовали. Я отыскивал их рассказы о тревогах и страхе, их просьбы о понимании. Они взывали к звездам и умоляли их; обезумев, умоляли об ответе.
«Может кто-нибудь мне помочь? С кем-нибудь еще было такое: вам является ваша мертвая мать, просит не ехать в путешествие, и вы не едете, а все, кто поехал, погибают?..»
Истории были такими удивительными, что иногда я на них реагировал.
«Со мной такое было, да». И я отвечал собственным рассказом. Конечно, у меня не хватало воображения, чтобы выдумать что-то самому, а поскольку я не собирался открывать им собственную жизнь, то излагал чужие истории так, словно бы они принадлежали мне, подправляя необходимые элементы. Я стал своего рода посредником. Истории не были ложью. Какая разница, что тот «я», о котором в них говорилось, не был мной?
Эти исповеди утешали и меня тоже. У меня получалось проспать один или два часа из каждых двадцати четырех.
Песнь стала мне наставницей во времена отчаяния. Я обнаружил, что тоска мучит всех. Пусть те уроки, что мы усвоили при гибели Земли, и положили конец любой вере в божественное – для всех, кроме жителей Геенны и неназываемой планеты, – но эта безбожная катастрофа не могла остановить людей от тоски по чему-то иному. Они хотели, чтобы существовало
Им не суждено было ее получить. Никогда. Никому не суждено добиться ни справедливости, ни правосудия, ни даже сочувственного выслушивания. Люди могут получить разве что обещание этих вещей – невозможное, божественное. А если они никогда не узнают, что обещание было пустым, то какая разница?
Но, даже понимая это, я хотел того же. О Геенна!
И все это время я продолжал думать: что же я могу сделать для Пеллонхорка?
Я выработал распорядок. Ночью я исследовал Песнь, а днем, когда медленная работа над проблемой Пеллонхорка становилась невыносима, посещал Этаж, хотя к тому моменту Шепот меньше нуждался в моей помощи.
Пайрева работала фильтром, сообщая мне о затруднениях, с которыми не могли справиться другие. С каждым днем она становилась все чудеснее, и я обожал ее все сильнее и сильнее. Она была спокойной и непоколебимой, и так любила меня. Ее существование делало бремя моей задачи посильным, а ее любовь делала вероятность провала невыносимой.
В это время Пеллонхорк занимался дисциплинарными аспектами бизнеса и рядом собственных замыслов. Одним из них было засеивание Системы. Я хотел установить за ним слежку, но риск обнаружения был слишком велик.
У меня были и собственные заботы. Я обнаружил, что могу занимать свой ум несколькими вопросами одновременно, так что легко справлялся с мелкими делами. У меня на счету была огромная сумма бедолларов – накопленных как мной, так и отцом, – и я использовал эти деньги для разработки новых информационных ресурсов. Я всегда, с самого детства на Геенне, был зачарован информацией и процессами ее архивации. Теперь, когда я не мог уснуть и слишком нервничал, чтобы исследовать Песнь, я начал руководить созданием огромных информационных хранилищ, пьютерия которых размещалась на незаселенных астероидах на орбите. Эти самоархивирующие, работающие на солнечной энергии спутники были мощны настолько, что не просто могли хранить в себе копии всего, что появлялось в Песни, но с помощью встроенных ИИ еще и сопоставлять информацию и связывать ее перекрестными ссылками в таких масштабах, которые иначе были невозможны.
Мои архивы стали для меня таким же прибежищем, как и Песнь. Я мог погрузиться в них настолько, что ненадолго забывал обо всем остальном.
Но реальность всегда догоняла меня.
