Платформа полностью

Жизнь была несправедлива. Хоть я и не был верующим, но часто ловил себя на том, что обращаюсь к Богу, как меня учили на Геенне. И, хоть я и не был верующим, это меня утешало.

Я спрашивал Его: «Как может такое происходить?» Я женился на Пайреве, и в справедливой Системе был бы счастливее, чем за всю свою жизнь. Иногда, посещая Этаж, я погружался в грезы наяву, просто наблюдая, как она работает. Она говорила с людьми, а они ей отвечали. Она касалась их плеч, а иногда – запястий или ладоней. Они обменивались улыбками и долгими взглядами. Иногда в их голосах было напряжение, иногда – удовольствие. Я все это понимал и знал, что значили все эти приливы и отливы человеческого общения. Я и сам был теперь на это способен, без всякой неловкости, и часто так разговаривал с Пайревой, не замечая, что я это делаю. Я так сильно изменился с тех пор, как встретил ее, и продолжал меняться.

Я понял, что рефлексирую! Конечно, я знал, что до сих пор чем-то не похож на остальных. На Геенне я перешел от понимания, что отличаюсь от других одной конкретной чертой, к пониманию, что отличаюсь серьезно. А после, с Соламэном, я перешел от незнания о том, чего мне не хватает, к заблуждению, что знаю. Потом научился этому подражать. А теперь, с Пайревой, я начинал по-настоящему понимать людей.

Пайрева. Когда я думал о ней, то мой мозг начинал пробуксовывать. Я шептал себе ее имя. Пайрева. О, как я ее любил.

Да. Я наконец-то постиг любовь, а Пеллонхорк собирался положить всему этому конец. Я любил Пайреву, но, если бы я ничего не сделал, чтобы помочь Пеллонхорку, и она, и я погибли бы. А вместе с нами, разумеется, и вся Система, но это для меня не было чем-то значимым.

Пеллонхорк до сих пор отказывался от любых методов лечения рака. Я провел исследования в Песни и откопал примерные сроки, за которые мог быть открыт способ исцеления, и узнал, что возможно определить и предложить направление для исследований, задав серию простых вопросов:

Понятны ли нам все аспекты механизма заболевания?

Если нет, есть ли у нас информация, необходимая для понимания этих аспектов?

Если нет, известна ли нам технология, необходимая для получения этой информации?

Если нет, понимаем ли мы, как нам разработать эту технологию?

И так далее, для каждой грани проблемы. Граней было много. Вопросы были несложные, однако множились в геометрической прогрессии. Меня поразило их сходство с раковыми клетками Пеллонхорка – каждый вопрос был словно клетка, делившаяся на два вопроса, потом на четыре, на восемь…

Даже мой мозг не способен был одновременно удержать в памяти ответы после более чем пятидесяти удвоений вопросов. А в случае Пеллонхорка ситуацию осложняло еще и то, что, поскольку он не лечился, проблема – рак – развивалась уникально. Его рак, в отличие от болезни Соламэна, разраставшейся непрерывно, но локально, захватывал кровяные тельца и нервы, как будто адаптировался к каждой преграде. Пеллонхорк начал прихрамывать, а его левая рука утрачивала силу и безвольно болталась.

В конце каждого дня, прежде, чем вернуться домой, к Пайреве, я встречался с Пеллонхорком в его кабинете. Мы больше не обсуждали рабочие вопросы. Каждый вечер я спрашивал, не начал ли он лечиться, и каждый раз он отвечал, что не начал и не начнет. Однажды он сказал, что ему нужно проветриться, и мы отправились в бар; я поддерживал Пеллонхорка всю дорогу. Встречные кивали и улыбались ему, но держали осторожную дистанцию и никогда не смотрели в глаза. Наш столик в баре был свободен. Думаю, он всегда был зарезервирован для нас. Я никогда не видел его занятым.

Когда нам принесли напитки, Пеллонхорк спросил:

– Итак, Алеф, как продвигаются исследования?

– Медленно, – ответил я. Он не отреагировал, и я продолжил: – Новые эпигенетические раки сложны. Твой – в особенности. Все попытки лечения аналогичных клеток in vitro закончились тем, что неоплазма быстро адаптировалась. – На самом деле это были именно его клетки, собранные Пайревой с его корсета в тот день, когда ей позволили помочь Пеллонхорку, потому что его особенно мучила боль.

Медики были зачарованы неоплазмой Пеллонхорка. Ни с чем подобным они еще не сталкивались. Одна из них в разговоре со мной назвала ее «идеальным убийцей», и мне пришлось напомнить, что такому новообразованию в конце концов станет некуда развиваться, что вряд ли является показателем идеала. Чего, например, достиг бы Шепот в отсутствие Системы?

– Если мы оставляем ее в покое, она растет, а если вмешиваемся – мутирует, – рассказал я Пеллонхорку.

Он не смотрел на меня. Я проследил его взгляд, но он всего лишь рассматривал других посетителей бара. Его здоровая рука скрывалась под пиджаком, и я знал, что он массирует опухоль.

– Сколько, по мнению врачей, у тебя есть времени? – спросил я.

– У Него есть несколько месяцев.