Да, Грейнджер, не расстраивайся и просто проваливай на хер к выходу, иначе кто-то может заметить, что я
— Тогда позвольте мне изучить ростки бубонтюберов, о которых вы мне говорили вчера.
Глухая сука.
Ёбаные бубонтюберы.
— А это — пожалуйста. В четвёртой подсобной комнате вы найдете моих маленьких чудесных малышей, только пожалуйста, осторожно, они ещё очень нежные...
Остальные слова, произнесенные Спраут, прошли мимо ушей, потому что Малфой тут же встал, толкнув плечом кого-то из гриффиндорцев, и торопливо пошёл к упомянутой подсобке, убедившись, что ни одного слизеринца в теплице не осталось, а красно-золотых и подавно не интересует, куда направляется староста мальчиков.
Он понятия не имел, что будет ей говорить, кроме того, что она отбитая на всю голову дура, но всё же, через несколько поворотов, углубившись в этот зеленый лабиринт, он остановился около двери с крошечной табличкой: «4».
Дёрнул за ручку и скользнул внутрь. Комната небольшая, но места для разговора двоим явно хватит. Не марафон же им бежать. Пусть просто выслушает всё, что он думает о ней и катится.
По правую и левую сторону тянулись длинные горшки с рассадой каких-то странных растений. Прямо — окно во всю небольшую ширину помещения, расчерченное тонкими полосками дерева, делящими стекло на ровные квадраты.
Драко в несколько шагов преодолел расстояние до окна, отбросил на пол сумку и упёрся ладонями в подоконник, прислоняясь лбом к стеклу.
Остынь. Просто остынь.
Поганая грязнокровка.
Безмозглая.
«
Злость чуть не сшибла его с ног, стоило брошенным Монтегю словам вновь ожить в голове. Малфой зарычал, отчего на стекле появилось крошечное запотевшее пятнышко дыхания. Разбить грёбаное окно и вспороть ей вены самым огромным и грязным осколком за то, что делает с ним.
За то, какая она уродина. За то, что осмеливается быть такой сукой. И хотеть быть трахнутой — быстро и липко, в темноте. В ёбаной темноте. Прижатой к стене.
Дверь за спиной открылась, и Драко развернулся так резко, что полы мантии хлестнули по ногам.
Тёмные глаза уставились на него, расширяясь.
Полнейший шок.
Шаг назад.
— Стой.
Ещё шаг. Пятится, как от психа. Возможно, в какой-то степени, она права.
Малфой рванулся к ней и схватил за руку прежде, чем Грейнджер успела закрыть перед его носом дверь. Рывок — и она влетела в комнату, сдавленно охнув, вырывая запястье из его пальцев и прижимая к себе. Пятясь теперь к подоконнику, глядя на него, словно животное, исходящее кровью, на своего мучителя.
— Что ты делаешь, Малфой?
— Нет, — прорычал он, захлопывая дверь и подлетая к девушке, замирая в нескольких шагах, глядя остро, почти убийственно прямо. — Нет, какого хера ты делаешь?
Она не понимала — он видел.
Ты нихера не понимаешь. Никогда. Тупая идиотка.
В горячих карих глазах всё ещё удивление, но вот. Вот огонёк, тот самый, который был нужен. Которого нужно только коснуться, чтобы вспыхнула она вся.
А в следующий момент:
— Пришел проверить качество работы, а? — голос дрожит.
— Не понял? — почти ласково. Почти чувствуя, как глотка рвётся от искрящей ярости.
Грейнджер сжимает губы. Вздёргивает свой тонкий подбородок, и волосы открывают лицо, а мутный дождливый свет из окна дает Малфою в полной мере насладиться синяком, берущим начало на скуле и окрашивающим почти всю левую сторону лица, играя переходами от темно-синего, ближе к виску, до воспалённо-красного — у основания челюсти, что заставляет ещё раз мысленно разорвать Монтегю на части, сожрав и выблевав каждую его кость. Снова.
И снова.
Теперь понятно, почему она сегодня так растрёпана — волосы удачно скрывали почти всё. От всех — но не от него. Не теперь.
Заметила взгляд.
— Нравится? — гнусная улыбка на нежных губах. Полная... чего? Какого хуя это за выражение было сейчас?
Он не понимал. Его выводило.
Она так выводила его, что хотелось содрать с себя кожу, чтобы под ней прекратили ползать и шевелиться эти мерзкие куски сожаления и злобы.
— Не нравится, — рявкнул, чуть не сорвался на ор.
— Странно. Учитывая тот факт, что ты подстроил всю эту...
—
— Что слышал! — Вдруг. И теперь кричат они оба. — Подстроил всю эту... чертовщину вчера! Скажи мне, Малфой! Признайся, что это был ты, я же
Трясётся, вжимаясь поясницей в подоконник, а глаза... о, нет, блять.
