— Думают, мы отсюда когда-нибудь выползем. Хрен им! Здесь есть другой выход! — злобно сплюнул старец и, как бы устыдившись своих эмоций, поспешно перекрестился. — Вот что, дети мои, теперь вы мне обязаны жизнью… по закону, а рыпнетесь, кишки выпущу, — тихо и как-то немощно произносит старец, но зеков обдал ужас, до того гипнотически прозвучал его шёпот. — Располагайтесь в моём скромном жилище, отдыхайте, набирайтесь сил. Фраерок, — обратился он к Витьку, — звать то, тебя как?
— Витёк, — хлопнул глазами молодой зек, даже не обидевшись на такое обращение.
— Это хорошо, что Витёк. Ты костерок сооруди… поближе к выходу, да ту суку обсмали на огне. Недавно в яму поймал, ещё совсем свежая, — старец указал на труп собаки, замечает брезгливый взгляд Вагиза, морщится, словно от зубной боли, постанывая, опускается на колени, касается лбом каменистой земли, затем садится и раскачивается, заунывно распевая странную молитву. Глаза его закрыты, веки, вспухшие с чёрными пятнами. Но вот его ресницы дёргаются, словно в конвульсиях и показываются два тусклых глаза в кровавых пятнах, а угольно чёрные зрачки прицельно расстреливают окружающее пространство. Улыбка ползёт по его иссушенному лицу, он видит перед собой застывших в нерешительности зеков. — Что замерли, молитесь, грешные!!! — неожиданно сильно гаркнул он.
Вагиз, как паралитик, начинает креститься, за ним, неуверенно, остальные.
— Кто так креститься! Неправильно делаете, грешные!!! — свирепеет Харитон и наотмашь бьёт Вагиза, разбивая в кровь лицо. — Людей есть нельзя, — хрипло каркает он и, с отрешенностью отходит, вытирая руки о свою спортивную куртку, затем скидывает её, обнажая на груди распятие со скорпионом в центре.
Вагиз, роняя из носа капли крови, с лицом цвета грязной простыни, поспешно кивает: — Бурый, тащи сюда суку, — прерывистым голосом приказывает он, с ужасом поглядывая на старца.
— Кушайте, дети мои, — старик вновь крестится, — Витёк, поторопись с костерком, люди проголодались.
— Что это было? Людоеды на него не напали и вместе в пещеру спрятались, — трясётся Маша.
— Тише! Уходим. Здесь оставаться опасно. Надо об этом деде срочно доложить Виктору. Очень похоже, он стал их вожаком.
— Но он крестился?!
— Это ничего не значит. Боюсь, он создаёт новую секту и весьма гнусную.
— Здравствуй, человек, — старец склоняется перед Идаром. За ним стоят непривычно безвольные зеки, глаза у них пусты, губы сжаты и что-то шепчут, словно произносят молитву.
Идар цепко оглядывает тщедушную фигуру старика, отмечает про себя, что тот смиренно прячет взгляд и старательно кутается в полинявшую спортивную куртку. Тренер, что ли? Нет, вряд ли. Тоже зек… это точно, из старых, может даже вор в законе, но странно себя ведёт, словно какой-то монах. Может умом тронулся? Идару стало интересно: — Ты кто, отец? — мягко спрашивает он.
— Обычный человек, обиженный судьбой, но обласканный смертью, — старик быстро крестится.
— Так ты божий человек? — догадывается Идар.
— Я то? Да… я от него, — ещё ниже кланяется он.
— Что тебе надо? — Идар пытается разглядеть его лицо, но видит лишь кончик носа и старческий подбородок.
— Приюта, мне и моим несчастным ученикам.
— С каких это пор они стали несчастные? — насмешливо произносит Идар, скрещивая локти на груди.
— С тех пор как заблудились в своих душах, но я их выведу из этого лабиринта.
— Берёшь на себя роль Мессии? — Идар хочет говорить язвительно, но голос невольно дрогнул и от этого возникает злость.
— Что ты, я его лишь скромный слуга.
— Ты фанатик? — больше утверждая, говорит Идар.
— Фанатик это тот, кто верит, но не понимает сути своей веры, — смиренно произносит старец, — а я знаю суть Его и служу, без остатка отдав свою душу и жизнь.
— Значит фанатик, — утверждает Идар, но старик не стал спорить и наклоняется в поклоне ещё ниже. — Даже не знаю, — в раздумье говорит Идар, — чем вы можете быть мне полезными?
— Укрепив верой сердца людей своих, ты получишь ещё большую власть над ними, — старик впервые поднимает лицо и Идар встречается с его безумным взглядом и душа холодеет, словно качнулась в сторону открытого гроба.
— Ты странный старик, — он прикрывает глаза, словно в размышлении, но на самом деле невыносимо смотреть в воспалённые, красные глаза, в которых нет и следа от разума, но есть сила и она подавляет. — А если я не дам тебе приют, ты уйдёшь? — стараясь скрыть страх, произносит Идар.
— Я уйду… к твоему врагу.
— Что ж, я тебя не держу, — Идар отступает на шаг.
— Не делай опрометчивых решений, это может быть для тебя опасно, — впервые в голосе старца появляется металл.
— Тогда мне проще тебя убить, — усмехается Идар.
— Это невозможно, я давно мёртв.
— Живой мертвец? — Идар откровенно улыбается.
— Нет, я мёртв, в понимании этого мира.
— Ты безумен.
— А что такое безумие? — старец смеётся, словно простуженный ворон.
— Действительно, — задумался Идар. — Все мы в какой-то мере психи. А ты мне начинаешь нравиться, старик. Ты случаем… не урка? Впрочем, мне это не интересно.
