Когда стоит вопрос о здоровье и болезни, о добродетели и пороке, нет ничего важнее, нежели соразмерность или несоразмерность между душой и телом как таковыми. Но мы не задумываемся над этим и не понимаем, что, когда могучая и во всех отношениях великая душа восседает как бы на колеснице слишком слабого и хилого тела или когда равновесие нарушено в противоположную сторону, живое существо в целом не прекрасно, ибо ему не хватает соразмерности как раз в самом существенном… То же самое следует предположить и о том двухчастном соединении, которое мы именуем живым существом. Когда входящая в его состав душа слишком сильна для тела и притом яростна, она расшатывает тело и наполняет его изнутри недугами; самозабвенно предаваясь исследованиям и наукам, она его истощает; если же ее распаляют задором и честолюбием труды учительства и публичные или частные словопрения, тогда она перегревает тело, сотрясает его устои, вызывает истечения и притом вводит в обман большинство так называемых врачей, понуждая их винить в происходящем неповинное тело.[222]
Сохранить эту соразмерность и выразить ее в своем произведении — вот в чем состоит задача дорической жизни, в которой тело формируется душой, а душа вскармливается телом, до тех пор пока ты не начнешь узнавать «свободного человека по тому, как он перебрасывает через плечо свой плащ».[223]
Платон склоняется к тому, чтобы и самого бога наделить телом, когда, например, в «Федре» у него благородное, прекрасное и истинное сообщается устремляющейся вверх душе «божественным телом» или когда он говорит: «Признать существование бессмертного живого существа нас не заставляет никакая логическая причина; не видав и мысленно не постигнув в достаточной мере бога, мы рисуем себе некое бессмертное существо, имеющее душу, имеющее и тело, причем они нераздельны на вечные времена».[224] Бог, предмет веры, а не логического мышления, приобретает то, в чем ему всегда отказывала греческая философия: гештальт и телесное бытие, — и пластические силы возводятся тем самым также и в небесное царство.
Для нас было важно увидеть в прекрасном сопряжение Всего с Одним, а в эросе — темного и хаотического со светлым и формообразующим, и мы счастливы тем, что в связи души и тела обнаружили все то же, пусть и неизменно колеблющееся, но стремящееся к равновесию единство двух форм проявления единого зрелого организма. Ибо они неразрывно связаны друг с другом и представляют собой лишь внутреннюю и внешнюю стороны единого целого, его исток и сверкающую поверхность, — бурлящую в сумрачных глубинах, неисчерпаемую силу всякого бытия и мерцающую разноцветными бликами, замирающую реку всякого становления. Это сопряжение, разрыв которого низводит дух до чисто схематической, а кровь — до чисто материальной функции, и которое у древних греков называлось
Для того чтобы провести дух через материальные преграды, превратить его в доступное чувствам явление, дать ему внести подразделения в структуру тела и наделить это тело душой, нужно привести в движение и разъять телесные массы, соразмерить их тяжеловесные колебания с тактом душевного ритма, чтобы косное внешнее беспрекословно подчинилось знакам и движениям внутреннего. Массы эти, однако, не растворятся, следуя одной лишь холодной воле или схематическому, набрасывающему одни лишь линии мышлению; только волны изначального чувства могут потрясти сопротивление этих глыб, чтобы они понемногу сообразовались с колеблющимся ритмом духовного движения. Умерщвление аффектов отделяет духовный образ от рвущегося к телесной поверхности явления; аскезе, даже если она не подавляет тело и аффекты полностью, а лишь устанавливает над ними более строгое господство, приходится отказаться от одушевления плоти и от телесного проявления духа, разве что она сама должна вновь обрести самое страстное рвение и, как в христианском средневековье, наполнить свой собственный аффект фанатизмом, способным придавать камню и телам черты духовной структуры.
